Душа Японии - Лафкадио Хирн

очертания незнакомого пейзажа, заставляют сердце содрогаться мистическим трепетом, который мы тщетно стараемся объяснить. Правда, иногда в таких случаях в нашей памяти могли воскреснуть или вновь сочетаться давние забытые впечатления; но в большинстве случаев эти явления для нас остаются тайнами, пока мы стараемся их объяснить одним только индивидуальным опытом.

Даже наши повседневные ощущения полны загадок; и никогда не разгадать их тому, кто придерживается нелепого догмата, что все ощущения и все познания основаны только на личном опыте, и что душа новорожденного ребенка — tabula rasa.

Удовольствие, вызываемое ароматом цветка, известными сочетаниями цветов или звуков; невольное отвращение и страх при виде опасных или ядовитых животных; даже невыразимый ужас некоторых сновидений — все это необъяснимо прежней гипотезой о душе. Насколько глубоко в жизни расы следует искать источника ощущений, подобных удовольствию, вызываемому запахом или окраской, в высшей степени основательно изложил Грант Аллен в своей «Физиологической эстетике» и в своем превосходном исследовании значения красок. Но задолго до появления этой книги учитель Гранта Аллена, величайший психолог, уже доказал, что гипотеза опыта совершенно не объясняет многих категорий психологических явлений.

— Эта гипотеза, — говорит Герберт Спенсер, — если возможно, еще менее говорит чувству, чем познанию. Учение о том, что все желания, все чувства вытекают из индивидуального опыта, так ярко противоречит фактам, что я положительно не понимаю, как можно это утверждать.

Кроме того, Спенсер показал нам, что прежнее толкование слов «инстинкт», «интуиция» неправильно. Впредь надо придавать им совершенно иное значение. На языке современной психологии «инстинкт» — значит «память, ставшая органической»; а «память» — «возникающий инстинкт», т. е. сумма впечатлений, долженствующая перейти по наследству на следующий индивидуум. Наука признает унаследованную память не как метафизическое воспоминание подробностей из жизни предков, а как маленький придаток к психике, сопровождаемый чуть заметными изменениями в строении унаследованной нервной системы.

Бесконечное число восприятий запечатлелось в человеческом мозгу в известном порядке в течение эволюции жизни или, вернее, эволюции целого ряда организмов, из которых развился человеческий организм. Однородные и частые опыты суммировались, нарастали, как проценты на капитал, и постепенно передавались по наследству, пока, наконец, не доросли до высоты человеческого интеллекта, скрыто дремлющего уже в мозгу новорожденного ребенка. По мере роста и развития младенца его интеллект осуществляется, становится сильнее, сложнее и с маленькими придатками передается следующему поколению. Таким образом у нас образуется прочная психологическая основа для идеи предсуществования и идеи множественного Ego. Несомненно, что в мозгу каждого индивидуума запечатлелись воспоминания, наследие неисчислимых опытов, воспринятых мозгом прежних поколений.

Но научное убеждение, что наша «самость» существовала в прошлом, не следует понимать в материалистическом смысле. Наоборот, наука разрушает материализм: она доказала, что материя необъяснима, она допускает, что тайны духа неразрешимы, хотя все же предпосылает этому один общий источник ощущений. Из единообразия первобытных ощущений, которые старше нас на миллионы лет, несомненно выросли сложные чувства и способности всего человечества. Тут наука согласно с буддизмом признает Ego агрегатом прежних существований и объясняет, как и буддизм, психические загадки настоящего психическим опытом прошлого.

Многие думают, что представление о душе как о бесконечной множественности исключает религиозную идею в западном смысле слова; есть, несомненно, и такие, которые, не будучи в состоянии сбросить устаревшие богословские предрассудки, думают, несмотря на свидетельство буддийских текстов, что и в буддийских странах вера широких народных слоев основана на идее души как единого целого.

Но Япония свидетельствует о противном. Низшие слои общества, беднейшая часть населения, никогда не занимавшаяся буддийской метафизикой, все же верит в многоликое «я». Но еще убедительнее то, что мы находим похожий догмат в первобытной религии, в синтоизме; эта же вера в различных формах окрашивает мышление китайцев и корейцев. Мне кажется, что все народы далекого Востока принимают идею о множественности души, будь то в буддийском смысле, в примитивном, синтоистском значении — как бесконечное расчленение духа — или в фантастическом, созданном китайской астрологией, образе. У меня непоколебимое убеждение, что во всей Японии распространена эта вера. Приводить буддийские тексты нет смысла: ведь не философия религии, а лишь народная вера может служить доказательством, что понятие о составной душе совместимо с религиозным чувством. В представлении японского крестьянина психическая самость, конечно, не столь сложна, как в мышлении буддийского философа или по данным западной науки. Но и японский крестьянин думает о себе, как о множественности. Внутреннюю борьбу между хорошими и дурными побуждениями он приписывает воле различных духов, составляющих его Ego; его высшая надежда — освободить свою лучшую душу, или свои лучшие души, от власти злых душ, ибо Нирвана, высшее блаженство, достигается лишь победой лучшего, что есть в человеке. Итак, очевидно, его религия основана на естественном познании психологической эволюции, которое от научного мышления не дальше, чем то условное понимание души, которое исповедует наше некультурное население. Его представление об этих отвлеченных вопросах конечно неясно, в нем нет системы, но общий характер и направление его несомненны; и нельзя усомниться в глубине его веры и влиянии этой веры на его этику.

Там, где в культурном кругу еще сохранилась вера, мы находим те же идеи, только углубленные и оформленные. Как пример приведу две выдержки из сочинений студентов в возрасте от 23 до 26 лет. Я мог бы их привести двадцать, но и этих довольно, чтобы иллюстрировать мои слова.

«Нет ничего безумнее того утверждения, что душа бессмертна. Душа есть сумма, и хотя ее составные части вечны, но мы знаем, что они не могут сочетаться два раза в том же порядке. Все сочетания должны изменяться».

«Человеческая жизнь сложна. Душа есть известная комбинация энергий. После смерти душа или остается неизменной, или же изменяется, смотря по тому, какие новые элементы войдут в состав ее. Одни философы утверждают, что душа бессмертна, другие — что она смертна; правы и те и другие. Душа будет смертна или бессмертна в зависимости от ее сочетаний. Элементарные энергии души вечны и неизменны; но энергии эти сочетаются разно, что обусловливает характер души».

Мысли, высказанные в этих сочинениях, на первый взгляд покажутся западному читателю антирелигиозными; на самом же деле в них скрыто глубочайшее искреннейшее религиозное чувство. Недоразумение вызывает слово «душа», имеющее в буддизме иное значение, чем у нас. Слово «душа» в понимании этих юных студентов есть бесконечный ряд комбинаций дурных и хороших побуждений, множественность, по законам необходимости осужденная на распадение не только вследствие своей сложной природы, но и в силу вечного закона духовного прогресса.

Что идея, бывшая в течение целых тысячелетий таким значительным фактором духовной жизни Востока,