Вор крупного калибра - Валерий Георгиевич Шарапов

будки с черепастой дверью, Колька вдруг услышал сдавленные крики и ругань. Подбежав поближе, он увидел два простертых на снегу тела. Сгоряча сначала показалось, что голов у них нет, но, приблизившись, Колька с облегчением понял, что головы есть, просто опущены они в отверстый канализационный люк.

Анчутка и Пельмень лежали на земле и пытались что-то разглядеть в подземелье.

– Ну че там, клюет? – благодушно пошутил Колька, но друзья дернулись, как от милицейского свистка.

– Николка, буза, – серьезно отозвался Пельмень. – Человека, кажись, убили.

– Какого человека?

– Хорошего.

– Что, там? – уточнил Колька.

– Ага.

В колодце завывало и грохотало, оттуда несло удушливой вонью, но, возможно, там кто-то был, и этот кто-то нуждался в помощи. Колька колебался недолго:

– Веревка есть?

– Найдется, – засмущался Андрюха. Последнее барахло пришлось подтибрить прямо с бечевой.

– Тащи сюда. Мухой!

«Ну и вонища…»

Радуясь насморку, обвязавшись для надежности вокруг пояса, вручив второй конец, связанный в петлю, друзьям, Николай начал спускаться. Локтями и плечами задевая за стенки, крепко цепляясь за грязные скобы, все ниже и ниже: казалось, спуску не будет конца. Со всех сторон наваливалась темнота, теперь свет поступал лишь из открытого люка. Колька крикнул, чтобы там, наверху, не застили, – головы пропали. Стало чуть посветлее.

Все борьба проклятая с вредными привычками. Спичек нет…

Внизу, казалось, гремел поток не меньше Терека или там Гвадалквивира… вот уже под самыми ногами вода. Вот беда-то.

Николай нагнулся, погрузил руку в воду – ее потащило. Быстрый поток, однако.

– Есть кто? – крикнул он.

– Ась? – ответили сверху.

– Двась! – заорал Колька. – Спички есть?

– А то!

Быстро, чтобы не успели закоченеть руки, взлетел Колька обратно по лестнице, принял от Пельменя коробок и – снова вниз, в зловонные глубины. С каждым шагом воняло сильнее, против воли наваливалась жуть, до костей пронизывала сырость.

Мрак непроницаемый, полное отсутствие света. Сколько ни верти головой – ничего не различить. Лишь звук бурлящей воды. Снова спустившись до самого конца лестницы, зацепившись сгибом локтя, Николай чиркнул спичкой, но ее свет, яркий, возможно, при других обстоятельствах, тут не мог одолеть мрака. Лишь прыгали по склизким, холодным, бородавчатым стенкам и сводам сполохи.

Что-то заревело, казалось, совсем неподалеку, так неожиданно, что Колька чуть не сорвался с лестницы. Видно, откуда-то из трубы выливались стоки, а гремело так, как будто рушилось здание.

«Ничего не поделаешь, – понял Колька, – придется ногами лезть».

Он зажег очередную спичку и похолодел: в ледащем свете блеснуло белое, мокрое, длинное.

Из воды колом торчала рука со скрюченными пальцами.

Сгоряча Колька спрыгнул и немедленно взлетел обратно на скобы. Под ногами сильно спружинило, заскользило что-то неровное, мягкое. Стараясь не думать о том, что это может быть, пацан решился и сунул руку прямо в воду. Нащупал поочередно шершавую поверхность, круглые пуговицы и ледяную, обжигающе ледяную кожу. Нос, разорванную губу, подбородок, шею, на которой ничего не билось. Колька, сняв с себя бечеву, набросил ее на торчащую мертвую руку, чтобы не унесло, и полез вверх.

– Он это, – всхлипнул Яшка.

– Кто – он? – угрюмо спросил Колька, нарезая круги. Сбегав до телефона и вызвав милицию, он так и продолжал ходить, останавливаться было нельзя ни в коем случае. К ночи мороз крепчал. Того и гляди, дашь дуба ко всем чертям.

– Да этот фриц, который тогда нас кормил. Да рассказывал же.

– Что ты гонишь, перегрелся?

– Ничего я не… он самый, который тогда нам в развалинах жратву принес, а мне жиру еще, в банке. И вот эту шапку подарил, – Анчутка погладил свою разлюбезную папаху. – Если бы не он тогда…

Он шмыгнул носом и отвернулся.

– Да что ты выдумываешь, – нарочно грубо осведомился Николай. – Как ты его в темноте-то узнал?

– Как тут не узнать – уши-то! Шрам через все лицо, рот рваный. Да и пальцы заметные – во, – Яшка показал на полметра от себя.

– А вы что видели?

Пельмень только рукой махнул:

– Да что там… видели уже, когда тот, второй, его в колодец скидывал.

– Какой второй?

– Какой-то, – развел руками Яшка, – не видел.

– Ну а слышали, может, чего?

– Я слышал, – сказал Пельмень. – Слышал, вроде как по-немецки побалакали, а больше и ничего. Слышно только, что ругались, и какими-то кляйне-майне… чуешь, Колька, наверное, нам тикать отсюда надо, сейчас подъедут – не ровен час, с собакой, в будку полезут.

– Вот непруха-то, – тосковал Анчутка.

– Ничего, перекантуемся сегодня-завтра на дачке, – решил Пельмень. – Там теперь, по холоду, совсем пусто.

– Тикайте, а то вон уже едут.

Пацаны дали деру, Колька остался бродить вокруг разверстого колодца, все расширяя и расширяя круги, чтобы согреть коченеющие ноги и уничтожить лишние следы. Дождавшись опергруппы – игрушечной, без собак и матерых сыщиков, лишь участковый сонный опер и уставший с ночной фельдшер, – рассказал практически все, что узнал, умолчав о товарищах, – пусть уж сами обыскивают, если надо.

Несмотря на то, что его гнали домой, в тепло, все-таки дождался, когда, собрав народ и понятых, извлекут труп из колодца. И да, сразу же убедился, что это Гельмут фон Дитмар, пруссак, музыкант и пацифист из карательной ваффен-гренадерской команды.

– Знаешь его? – спросил один из группы, прибывшей на вызов.

– Нет, откуда? – угрюмо соврал Колька, отворачиваясь. – Я девчат провожал, смотрю – люк открыт, оттуда шум. Пока соображал, пока спускался – все стихло.

– Ну, это понятно, холод, вода ледяная, – кивнул участковый, – чего ж тут. Видимо, люк неплотно был закрыт. А ты молодец, не побоялся лезть.

– Да что там…

Оно, конечно, может, и незаконно. Но Колька точно знал, что не нужны, сейчас особенно, неприятности ни Шорам с их гостеприимством, ни Анчутке с Пельменем. Уходя, он слышал, как фельдшер негромко сообщил: «Вроде бы признаков насильственной смерти нет, но налицо перелом шейного позвонка. Я бы сказал, смерть наступила около часа назад». Ну вот и разбирайтесь.

Пробираясь по темным улицам до дома, Колька не мог удержаться, то и