Забытые смертью - Эльмира Нетесова

— Думал, ты искренне обрадовалась мне. Жаль — ошибся. Что знаешь ты о войне? Там я много раз погибнуть мог. И выжил, потому что Ленка была рядом. Тебе этого не понять. На войне не было потаскух. Я ни одной не видел. Мало кому повезло выжить и найти подругу. Я — один из тысяч. Это тебе подтвердит любой фронтовик. Жаль, что сама ты этого понять не хочешь.

— Уведи ее! — упрямо повторила мать.

— Но я с нею уйду. Навсегда. Я не останусь с тобой. И если уйду, то никогда уж не вернусь сюда, — встал Ованес и ждал, на что решится мать.

Но та отвернулась к окну и беззвучно плакала.

— Прощай, мама, — сказал Ованес, уходя. И, взяв Ленку за руку, не говоря ни слова, вывел на улицу, пошел к вокзалу.

— Куда мы идем?

— Поскорее и подальше отсюда, — ответил Петрович.

— Твоя мать меня не захотела принять? — остановилась Ленка.

— Тебе не с нею жить. А я с тобой — навсегда, — взял под руку.

Куда они ехали в том поезде, Петрович и сам ответить не мог. Лишь по дороге решил завернуть к своему другу — в Белоруссию. Ведь приглашал тот навестить после войны.

Бесхитростный, обезлюдевший после войны поселок встретил ребят пожелтевшими от пороха и невзгод ивами, склонившими ветви к земле.

Березы, удивленно перешептываясь, смотрели на молодую пару, все не веря, что есть счастливые И в это лихое время.

Старухи в черных платках сидели на завалинках, шепча молитвы.

Ох и не все дождались домой кормильцев! Оттого и льются слезы по впалым щекам.

Дело не в сытости. Нет войны. Прогнали немца мужики. Но… Многие не вернулись. Осиротели семьи, опустели дома. Кто продолжит род, кто даст новую жизнь фамилии? Некому… И плачут бабы, заворачивая слезы в концы платков. Если б все отжать и собрать воедино, не одна Березина получилась бы. Но и это не оживит, не поднимет погибших! И горят свечи в память… Сколько их зажигалось каждый день в Белоруссии? По каждому погибшему плакали. Всех отпевали грустными перезвонами церковные колокола.

— Приехали? Ну и добре! Заходьте, — пригласил запросто в избу Юрий и крикнул из окна: — Мам! Мои фронтовые друзья приехали! Иди в хату! Встречай гостей.

Пока женщины у стола хлопотали, мужчины во двор вышли перекурить. Там и рассказал Ованес Юрию, почему он в Смолевичах оказался, а не дома отмечает победу и возвращение.

— А ты не тушуйся. Оглядись. Может, оно и у нас неплохо. Хата найдется вам. Все поможем, коли надумаете остаться. Землю получите под огород. Заведете хозяйство и живите. Чего переживать? Работы везде полно. Хоть в колхозе иль на торфозаводе. Можешь на стройку пойти. Лена тоже не останется без дела.

Юрий долго не уговаривал. Да и деваться было некуда. Остались…

Петрович, присмотревшись, пошел работать на стройку. Ленка на почте устроилась.

Вскоре им и вправду дали небольшой домишко с участком, сараем для хозяйства. Ленка с Петровичем, ступив в него, впервые поверили, что и для них закончилась война.

Ованес быстро привел дом в порядок. Из старой завалюшки соорудил крепкий дом. Работал допоздна, забывая об отдыхе и праздниках.

Ленка целыми днями — в заботах. Едва с работы, скорее по дому управляться, на огороде.

Дружно жили. Никогда не ссорились. Одно удручало. Не было детей.

Петрович, конечно, считал, что жена виновата. Сказалась на ней война… Шутка ль было выдержать и пережить ее? Но вслух не упрекал.

А через три года стал замечать, что и Ленка изменилась. Часто раздражалась. Стала замкнутой. С работы начала поздно возвращаться. А как-то, придя в потемках, села напротив. Глянула на Петровича и расплакалась:

— Побил бы ты меня. Ведь знаю, злишься. Но я не виновата. Не могу больше так жить. Ведь баба детей иметь должна. А их у нас не было. С тобой — не было. Теперь будет. Но не твой… Слышишь, Овик? Это не твой ребенок родится. Он от другого!

Петрович не поверил в услышанное. Думал, жена решила хоть так заставить его сходить к врачам, провериться.

— Я устала ждать. Я не смогу жить без детей. Ты хороший, добрый. Но не станешь отцом. Никогда… Прости меня. Я ухожу к нему насовсем.

— К кому? — удивился Петрович.

— К Юрке. Он — отец. Я от него рожу ребенка.

— И у тебя будет ребенок?

— Да! Но не твой!

— Зачем же тебе уходить? Лишний здесь — я! Выходит, сам виноват. — Он вышел во двор. Там долго курил, обдумывая, куда податься.

Война приучила человека держать себя в руках в любой ситуации. Не давать волю кулакам и языку. Да и кого винить? Петрович знал, что та контузия не пройдет ему даром. Но… Потом все наладилось. И все же не бесследно.

Петрович уехал из Смолевичей через два дня. Никого не упрекая — молча рассчитался. Пока жена была на работе, собрал свои вещи в чемодан. И рано утром, тихо открыв дверь, чтобы не вспугнуть спящую Ленку, ушел на станцию, оставив после себя на столе короткую записку.

«Прощай! Ты всегда была моей радостью! Прости, что я был твоим горем».

А через час, когда взошло солнце, он уже уезжал из Белоруссии навсегда.

Нет, он не вернулся в Армению, не написал матери о случившемся. Он поехал в Якутию, где жила фронтовая медсестра, вытащившая его из лап смерти, из-под огня на передовой.

Вместе с военврачом сделали они Петровичу операцию. Под бомбежкой вытащили семь осколков из тела. Без наркоза.

Ованес не слышал грохота боя. Стучала кровь в висках, гудело в голове. От боли день казался ночью.

Петрович выжил. И с того дня никогда не забывал двух женщин. Он писал им. И к общему празднику — дню Победы — всегда посылал в знак внимания скромные подарки.

Так было два года. На третий — вернулась бандероль от врача с обратной пометкой почты — получатель умерла в начале года…

Медсестра — пожилая якутка Ачена — приветливо встретила Ованеса.

— Не сложилась семейная жизнь? А почему? — удивилась искренне.

— Не было детей. Виноват в том я. Она теперь ждет ребенка, но не моего…

— Успокойся, Петрович, выслушай меня. Пусть я не врач. Но стаж и опыт имею немалый. И знаю, о

чем говорю. Поверь, твоя жена поторопилась с выводами. Дело в том, что ты на войну попал мальчонкой. Не созревшим, не сформировавшимся. И сразу — в бой. Сорвал нервную систему. Затормозилось гормональное развитие. Тебе нужно вдвое или втрое больше времени, чтоб организм восстановился, успокоился. И будут у тебя дети. Твои. Родные, кровные. У женщин период адаптации проходит быстрее, чем у мужчин, во много раз. Они гораздо легче переносят стрессы. Если б она была чуть терпеливее — дождалась бы. Ну, а не веришь, давай проверься. Это недолго. И тогда уже будешь знать точно, — предложила Ачена настоятельно.

Ованес смутился. Не по душе ему была эта проверка.

— Тебе же проще жить будет. Сколько нервов сбережешь! Ну, если нет — ничего не поделаешь, придется смириться. А коли способен стать отцом никто-уж тебя не убедит в обратном.

Но анализы дали отрицательный ответ. Надежд не оставалось.

Когда услышал такое от медиков, и вовсе не по себе стало. И сразу возник вопрос: «А жить зачем? Какой в ней смысл? Для кого, для чего стараться? И зачем судьба в войну уберегла?»

В тот день он впервые в жизни напился до одури, до того, что, не помня себя, свалился в сквере под кустом. И не помнил, как уснул.

Очнулся от холода. Замерзли ноги. Он встал, огляделся, ничего не понимая. Где он?

Черные прокопченные стены с пятнами сырости, низкий, грязный потолок, земляной пол. Кто-то сопит рядом.

«В камеру, что ли, угодил?» Ощупал себя. Документы, бумажник — на месте. Но почему так темно?

— Кто тут живет? — спросил гулко.

В углу что-то черное заворочалось. Включился свет. Зажглась тусклая лампочка под потолком.

Лохматый немытый мальчишка, щербато улыбаясь, ответил робко:

— Я тут есть. Принесли мы тебя из сквера. Чтоб здесь спал. Зачем на улице? Там холодно. Обидеть могут…

— Давно я здесь? — схватился за гудевшую голову.

— Совсем маленько. День прошел.

— А ты с кем живешь? — оглядел камору.

— Один я тут. Раньше бабка была. Умерла она зимой. Теперь никого не осталось. Сам живу.

— Мать с отцом куда делись?

— Отец на войне остался. Погиб, — шмыгнул носом пацан и вытер грязной рукой.

— А мать?

— В тюрьме. Давно уже. Я не помню ее. Бабка говорила, что померла она там давно.

— За что же посадили ее?

— На хлебозаводе работала. Булку мне под сиськой пронести хотела. Охранник нащупал и выдал. Сказали, если всех сопляков станут булками кормить, никому хлеба не хватит. Вот и у меня хлеба нет. Верно, еще кто-то булку украл, — развел руками мальчишка.

— А как же живешь ты?

— Помаленьку. На помойке около дома очистки собираю. Бывает, даже целые картохи нахожу. Хочешь пожрать? Мне вчера повезло. Целую буханку хлеба выкинули. Старик помер. Его хлеб этот. Зачем пропадать. Даже две селедочные головы есть. Я их у собак отнял. Даже помыл. Садись, поедим, — достал он свое богатство из кастрюли, укрытой старой газетой. Ованес еле продохнул, когда мальчишка вывалил на стол содержимое. Есть сразу расхотелось.