Жизнь в белых перчатках - Махер Керри

В темном кинотеатре, одетая в новое просвечивающее платье с открытыми плечами от Бальмена, столь непохожее на одежду Эми Кейн, Грейс затаила дыхание уже на вступительных титрах, зная, что ее героиня появится в одной из первых сцен, там, где она выходит за персонажа Купа, шерифа Кейна. Украдкой покосившись на Купа, сидевшего слева от нее в великолепном фраке, она увидела, что он не отводит взгляда от экрана, и взяла с него пример. Но ее собственные светлая кожа и волосы, от которых прямо-таки исходила аура невинности, казались какими-то неправильными, диссонирующими. Грейс знала, что ее внешность должна была стать наивным контрапунктом мстительным планам убийства, вынашиваемым заговорщиками, но при этом все время думала, что сыграла неправильно: тут слишком слащаво, там слишком горько. И на экране она выглядела такой большой! Спрятать собственную игру было невозможно.

И все же в конце первой сцены с Грейс Кэти Хурадо нежно сжала ей руку. Грейс опустила глаза и увидела, что ее пальцы впились в подлокотник кресла. Прикосновение Кэти удивило ее. Грейс взглянула на соседку. Та улыбалась, будто говоря: «Это трудно, я знаю».

Благодаря присутствию Кэти смотреть все остальное было легче. По правде говоря, когда прошел первый шок, Грейс обнаружила, что полностью погрузилась в происходящее на экране. Равномерный перестук в саундтреке, сопровождающий черно-белое действо и наводящий на мысли и о цоканье копыт, и о тиканье часов, отсчитывающих оставшееся до полудня время, обладал гипнотическим действием. Куп был само совершенство, и через несколько минут фильм так поглотил ее, что она даже забыла, чем все там кончается. В сцене финальной перестрелки Грейс наблюдала за Эми Кейн, словно за кем-то совершенно посторонним. Эта блондинка в шляпке не могла быть ею, нет, это была жена шерифа Кейна, и Грейс гордилась ею.

Когда занавес зашуршал, скрывая экран, свет зажегся и все зааплодировали, дезориентированная Грейс огляделась по сторонам, плохо понимая, на каком она свете. Все остальные хлопали и кивали друг дружке, так что она тоже присоединилась, отпуская сердечные похвалы увиденному в фильме.

Когда на сцену вышел Фред, раздались аплодисменты вперемежку со свистом, каких Грейс никогда не слышала даже в театре, — хотя, может, дело в том, что сейчас она находилась в зрительном зале, а не перед ним. Это не была овация из ее грез, но все происходящее брало за душу. В груди кипела и бурлила пьянящая смесь гордости, солидарности и благодарности. Грейс не могла дождаться, когда же этот фильм посмотрят все, кого она любит. А еще она обнаружила, что очень даже не прочь вновь испытать нечто подобное.

— Ну как, мама, тебе понравилось? «Ровно в полдень», — спросила Грейс.

Она не могла больше терпеть и к тому же нервничала оттого, что мать не сразу подняла эту тему. Воодушевление премьеры прошло, и теперь Грейс тревожилась, что скажут о фильме ее друзья и, в первую очередь, члены семьи.

В понедельник они с мамой обедали в Филадельфии. Форди забрал Грейс из маленькой квартирки возле театра «Бакс Кантри Плейхаус», где та играла в спектакле «Акцент на молодость», прежде чем вернуться в Нью-Йорк. Она знала, что родители ходили на «Ровно в полдень» накануне вечером. Но с того момента, как Форди высадил ее из машины и они с матерью заказали вальдорфский салат с курицей, Грейс и Маргарет Келли говорили лишь о детях Пегги и работе Келла.

В противоположность матери, Форди,<пкоторый посмотрел фильм в вечер премьеры неделю назад, позвонил Грейс на следующее же утро. Он одобрительно присвистнул:

— Благодаря тебе у этой картины появился класс, Грейс. Без тебя это было бы совсем мрачное кино. Не могу дождаться, когда увижу тебя в следующей роли.

Держа трубку у уха и благодаря Форди за то, что он пошел на фильм в первый же вечер, она чувствовала, как из глаз льются слезы признательности.

— Очень хорошее кино, Грейс, — ровным тоном ответила мать. — Я, конечно, видела не так много вестернов, но твоего отца впечатлила режиссура. Он сказал — для вестернов необычно, чтобы горожане отвернулись от своего шерифа. Но, боюсь, я не поняла, в чем смысл этой музыки и этих звуков лошадиных копыт.

«Забудь о музыке, мама! Тебе понравилось, как я сыграла?» — подумала Грейс, но вслух произнесла:

— Думаю, Циннеман пытался передать ход времени.

— Да-да, теперь мне ясно, — нетерпеливо проговорила мать. И наконец прозвучало: — Так здорово было увидеть тебя в такой большой картине, Грейс. Мы с отцом очень гордились. И все в городе посмотрели фильм и сказали нам, как ты там великолепна, как поразительно, что малютка Грейс Келли сыграла с самим Гэри Купером!

— Спасибо, мама! — Грейс ухватилась за похвалу, чувствуя, однако, что прозвучала она суховато. Было совершенно ясно, что мать больше всего радует одобрение многочисленных друзей семьи.

— Как по-твоему, ты еще будешь сниматься в кино?

В вопросе явно слышался подтекст: «Потому что я могла бы и привыкнуть быть матерью кинозвезды».

— Посмотрим, что мне предложат, — пожала плечами Грейс, не желая потакать матери.

— Твой отец говорит, что в кино платят гораздо больше, чем в театре.

— Я занимаюсь этим не ради денег. — Обсуждать с матерью контракты со студиями тоже не хотелось.

— Нет? — нахмурилась мать. — Но, похоже, ты уже неплохо зарабатываешь. Платье у тебя чудесное.

Грейс опустила глаза на свое платье-рубашку с широким поясом жизнерадостного лососевого цвета. Стоило надеть его для примерки в магазине «Бонвит Теллер», каку нее сразу поднялось настроение.

— Спасибо, мама.

— Ты сейчас встречаешься с кем-нибудь? — спросила мать, отправляя в рот ложку курятины с грецкими орехами и жуя.

«Конечно, мама, ты предпочла бы поговорить об этом».

— Всерьез ни с кем, — ответила Грейс, и это, к сожалению, было правдой.

Ее отношения с Джином висели на волоске, особенно после июньской ссоры на актерской вечеринке в Филадельфии, где она играла в «Парковом театре». Грейс надеялась, что ему удастся очаровать продюсеров, чтобы те взяли его в труппу, но Джин сильно надрался, и его исполнение песни «Кабриолете бахромой на крыше» никого не вдохновило.

«Такое веселье не для меня, Джин!» — закричала на него Грейс, когда они вернулись к ней в квартиру. «Да ты не распознаешь веселье, даже если оно тюкнет тебя по башке!» — заорал он в ответ, хлопнул дверью и босиком ушел в ближайший отель, потому что был слишком горд — или слишком пьян, — чтобы вернуться за ботинками.

— Ну, надеюсь, ты скоро кого-нибудь найдешь, — пожала плечами мама. — Тебе нужен кто-то, кто будет о тебе заботиться, Грейс. И ты всегда говорила, что хочешь детей.

— Ну да, — согласилась дочь относительно той части, которая касалась детей.

Замечание, что кто-то должен о ней заботиться, ее рассердило. Все ее возлюбленные постоянно твердили ей, какая она независимая, ведь так? Что за ирония… Однако она чувствовала тупую боль в животе, когда этим летом, будучи в Оушен-Сити, строила песочные замки с шаловливыми белокурыми карапузами Пегги или читала им книжки о приключениях малышки Мэдлин в Париже.

Грейс раздраженно проговорила:

— Мама, ты же сама не выходила замуж, пока тебе не исполнилось двадцать шесть. А до этого прекрасно заботилась о себе сама. Ты была тренером женских команд в Пенсильвании. Папа всегда говорит, что ты несколько раз ему отказала, прежде чем согласиться выйти за него.

Хотя отец и часто вспоминал об этих многочисленных отказах, похваляясь тем, как упорно ему пришлось потрудиться, чтобы завоевать Маргарет Майер, целеустремленность матери всегда производила на Грейс куда большее впечатление.

Мать похрустела салатом, потом промокнула губы салфеткой и лишь тогда произнесла безапелляционным тоном:

— Я просто ждала своего часа. А когда вышла замуж, сразу оценила то, что теперь обо мне есть кому позаботиться. Твоему отцу нравится все делать самому, и моя жизнь стала куда легче, стоило мне позволить ему это.