Черви - Роберт Фленаган

— Да ладно уж тебе. Согласен, оставим апостола в покое. Просто я хотел сказать, что вспышка гнева в какой-то критической ситуации и спокойное, хладнокровное обучение людей убийству — это далеко не одно и то же.

— Вот заладил! Да я ведь совсем о другом. Еще раз говорю, представь себе, что в твой дом вломились бандиты, напали на твою семью, надо спасать ее. Что ты станешь делать?

— Не знаю. Я же тебе сказал, что не знаю. Может, схвачусь с ними. А может, и нет. Ничего наперед сказать не могу. Ничего!

— А если их будет несколько? Что ты один сделаешь? Да еще если ничему не обучен. Ни ножом, ни ружьем пользоваться не можешь. Что? Нет, милый мой, если уж заранее не научился драться, грош цена такому защитнику.

Филлис вошла в комнату, неся на подносе большой пирог с тыквой. Сильно располневшая во время беременности, она с трудом нагнулась, чтобы поставить блюдо на стол и нарезать пирог на ровные куски.

— Ух ты, красота-то какая. Да еще с тыквой, — обрадовался Мидберри. Он очень любил этот пирог.

— Ну и ладно, — примирительно отозвался проповедник. — Дело твое. Просто жаль, что ты на это всю жизнь потратишь. Всю жизнь учить людей убивать себе подобных! Не заметишь, как и сам превратишься черт знает во что. Души-то не останется, все умрет.

— Да будет уж тебе…

— Нет, верно. О душе хоть подумай.

— Ну вот, опять проповедник заговорил.

— Мальчики, — вмешалась мать, — хватит уж вам. Лучше я вам кофе подолью. — Не ожидая ответа, она наполнила чашки, пододвинула каждому тарелку с куском пирога.

— Эй, Эрл! — крикнула она в сторону кладовки, находившейся за кухней. — Пирог уже на столе. Иди!

— Сейчас, — раздался голос отца. — Уж и не подождешь минутку…

— Да ведь не я одна. Все мы тебя ждем. Поторапливайся…

— А я ищу новый манок. Уток приманивать. Хотел Уэйну показать.

— Да ладно, пап. Потом покажешь. Пирог остынет.

— Ну, а если не будет войны, — снова завел разговор Билл. — Что тогда? Вот вы наготовите убийц, научите их всяким там приемам. И что же? Куда их всех тогда девать? Делать-то что, ответь мне. Они ведь больше ничего и знать не знают, как только людей убивать. А?

— Вот еще надумал. Как это «куда»? Да таким парням всегда дело найдется. Какая-нибудь Куба или еще что другое. Этот народ не пропадет…

— Ну нет уж. Ты давай-ка без политики. Политика — это дело скользкое, можно, глядишь, и брякнуться…

— Мальчики! Мальчики, хватит, — снова вмешалась мать. — Сейчас же прекратите. Чего еще удумали — за праздничным столом о политике болтать. Этого еще не хватало. Э-эрл!

Наконец появился отец. Это был невысокий, плотный, слегка сутулый мужчина. Войдя в комнату, он поднес к губам манок и резко дунул. Мать, не ожидавшая громкого крика утки, даже вздрогнула.

— С ума спятил, — напустилась она на мужа. — Чуть сердце не оборвалось. Ну-ка быстро за стол. Нашел еще время дурачиться…

Все уселись за стол. Принялись за пирог.

— Тоже еще удумали, — никак не могла успокоиться мать. — Утки и политика. И то, и другое спокойно может переждать, пока обед закончится.

…Позже, когда все в доме снова успокоилось, Филлис и Билл преподнесли Уэйну небольшой подарок к его прошедшему дню рождения — посеребренный брелок для ключей с маленьким ножичком на колечке. На блестящем лезвии было выгравировано: «У. Е. Мидберри».

— Прошу занести в протокол, — пошутил Билл, — что я считаю этот нож чисто оборонительным оружием.

— Предложение принято, — ответил ему в тон сержант.

Все засмеялись, но Мидберри все же чувствовал, что этому смеху (особенно с его стороны) не хватало искренности. Однако виду не подал. Только все повторял: «О'кей, — пожимая всем руки. — О'кей, друзья».

Маленький ножичек приятно холодил ему ладонь.

Мидберри приподнялся на локте, прищурясь, поглядел на солнце. Вытащив тюбик с кремом, намазал себе нос, остатки с пальцев размазал по ноге и снова растянулся на горячем песке.

«Хорошо еще, — подумал он, — что Билли ничего не знает о Магвайре. Каково было бы тогда доказывать свою правоту, защищая морскую пехоту и царящие в ней порядки, обороняться от проповедника. Только ведь, если по правде сказать, самому не все ясно. Особенно с тех пор, как познакомился с Магвайром, узнал его методы и приемы обучения». Мидберри не раз уже ловил себя на мысли: все ли правильно устроено в этой организации, именуемой корпусом морской пехоты? Все ли здесь оправданно и необходимо?

Хотя, с другой стороны, каким же все-таки должен быть настоящий боец, солдат морской пехоты? Раз ты надел военную форму, не означает ли это, что ты автоматически отказываешься от права задавать вопросы и выражать эмоции.

Оттого ли, что он тогда так внимательно вслушивался в вопросы, которые задавал ему Билл, или оттого, что порой он и сам ставил под сомнение правильность и законность некоторых действий, но только ему далеко не все сейчас казалось необходимым. Вот, например, он не был уверен в том, что методы, которые столь усиленно практикует Магвайр, действительно помогают воспитывать из молодых новобранцев настоящих бойцов. Скорее, пожалуй, даже наоборот. Кто может поручиться, что в других условиях эти парни не стали бы более надежными солдатами?

Ему вдруг вспомнилось: раньше он считал, что, став сержантом, сразу же почувствует уверенность в своих силах. Конечно, он не знал, в чем это конкретно проявится. Но думал, что ощущение это будет волнующе приятным. А что получилось в действительности? Изменили ли хоть что-нибудь в нем сержантские нашивки? Сделали ли они его таким же надменным и непроницаемым, какими казались ему сержанты в бытность его рядовым? Конечно, нет. Он никогда всерьез и не считал, что одно только звание уже способно изменить человека. Наоборот. Он знал, как «Отче наш», что никакие внешние факторы по способны сделать его другим человеком. Он будет всегда таким, какой есть. Одним и тем же. И неважно, какое у него будет звание — рядовой, сержант, штаб-сержант, может быть, даже когда-нибудь и сержант-майор[12], он всегда останется тем же Уэйном Мидберри. Останется самим собой.

Тем не менее он никак не мог отделаться от одной мысли: почему же тогда он с таким упорством стремился получить звание, добивался этих трех нашивок? А когда эта мечта стала явью, вдруг почувствовал себя в чем-то разочарованным. Как будто какая-то часть его естества вдруг оказалась недовольна, полагая, что он мог бы достичь большего.

Все-таки, как там ни крути, он добился того, чего хотел, стал сержантом. В чем же тогда дело? Скорее всего, он просто плохо знал свою натуру. Всегда ведь кажется, что дорога из дому на работу длиннее, нежели обратный путь. Те сержанты, что обучали его, тоже, наверно, терзались такими же сомнениями. Только умело скрывали их от посторонних глаз. А сегодняшние его новобранцы, солдаты 197-го взвода, глядят на него так же, как он глядел на своих сержантов — образцовый морской пехотинец с головы до ног, да и только. А с чего бы им и думать иначе? Разве он допустил хоть малейшую ошибку? Сделал хоть один неверный шаг? Нет, конечно. Вон как он старается быть образцом, примером во всем. Его выходная форма и полевое обмундирование отутюжены всегда так, что того и гляди обрежешься о складку, ботинки надраены до зеркального блеска, снаряжение подогнано, все пряжки сияют. Каждое утро он делает гимнастику, дважды в неделю играет в гандбол, так что всегда в отличной форме, строго следит за своим весом и на занятиях по строевой или физической подготовке может на зависть новобранцам точно и четко выполнить любой прием. А сколько времени он отдает уставам, наставлениям, всяким пособиям и инструкциям! Он не только знает их все назубок, но и точно выполняет, умеет применить на практике.

Конечно, у него еще не все гладко в смысле командных навыков, особенно на занятиях по строевой. Тут кое над чем еще надо поработать. Но ведь это же его первый взвод, навыки не сразу приходят, нужно время. Зато уж что касается отношений с новобранцами, то тут он, бесспорно, на высоте — за все время ни один из них не посмел пикнуть. А это — главное.

Ничего, что иногда кажется, будто он вовсе и не сержант-инструктор, а только воображает себя настоящим «эс-ином». Вроде бы роль играешь. Все это оттого, что он еще новенький. В сентябре будет уже пять лет, как он в морской пехоте, но сержантом-то стал всего лишь год тому назад. А взводным «эс-ином» — от силы шесть недель. Разве это срок! Пять лет и то немного. Большинство «эс-инов» по десять — двенадцать лет служат. А Магвайр даже пятнадцатый год разменял. К тому времени, когда и он столько намотает, все порядки и обычаи морской пехоты будут ему ближе родной матери.

Мидберри перевернулся на живот, подложил руки под голову. Он смотрел невидящими глазами в песок и все думал.

Что это на него вдруг накатило? Лезет в голову всякая ерунда. И ничем он не хуже других. Вон нашивки дали, значит, заслужил, годится на что-то. Придет время, он всем покажет. Докажет, что не зря назначили его «эс-ином». В морской пехоте все знают, кого и как отбирают в инструкторы. Только самых проверенных, надежных сержантов. Значит, он чего-нибудь да стоит. А что касается морской пехоты, так тут тоже все ясно. Плохо ли, хорошо ли, а он вот связал с ней свою судьбу, да и точка. Думай не думай, ничего теперь уж не изменишь. Значит, нечего и голову ломать. Как говорится, знай сверчок свой шесток. А философствуют пусть типы вроде Билла. Им за это деньги платят.