Прекрасная свинарка - Мартти Ларни

Калле Кананен был богат, примерно в шесть раз богаче меня. Мы обзавелись общим домом на Кулосаари, но правление и конторы наших предприятий оставались по-прежнему в центре города. Мой муж пользовался влиянием, имел массу друзей, хорошие связи в правительстве и целую кучу ловких советников. Но его политические убеждения напоминали чулки: он не отличал левого от правого. Наш дом не был мирным, уютным уголком, куда удаляются, чтобы вкушать милое семейное счастье, а напоминал скорее неугомонный отель-ресторан, куда непрестанно стекались гости, принося с собой цветы, любезности, беспокойство и пустые головы. Тут я по-настоящему узнала многих общественных деятелей, которые никогда не избегали публичности. Впрочем, от некоторых из них раньше и была какая-то польза. Все светские люди восхищались нашим домом, богато издаваемые женские журналы печатали отчеты и репортажи о наших приемах, а известные бульварные газетки сообщали о них скандальные новости.

Первый месяц нашей брачной жизни прошел в бесполезной общительности. Если бы я была писательницей, я написала бы книгу о финской лени, общительности и пьянстве. Но, поскольку я была лишь деловой женщиной, мне приходилось искать другой выход. Я заявила мужу, что чаша моего терпения переполнилась. Он ответил, как настоящий дипломат: он, видите ли, никогда раньше не слышал, чтобы общественный деятель уставал от общения с людьми.

— Я ведь только старался доставить тебе удовольствие, милая Минна, — сказал он чистосердечно. — И, конечно, немного тешил свое собственное самолюбие; мне хотелось показать всем друзьям и знакомым, какая у меня очаровательная жена.

Он говорил со своей очаровательной женой очаровательно наивно — в тех редких случаях, когда вообще говорил с ней. Обычно это происходило под утро, когда расходились гости. Понемногу я стала понимать, что мое замужество было смелым прыжком в темноту. Калле Кананен был не первый и не последний мужчина, полагавший, что женщина не остынет, если ее укутать дорогими мехами. На свете нет холодных женщин, а есть только тупые, эгоистичные мужчины, неспособные согреть женщину. Что значили для меня все эти торжества, бальные платья, привычные фразы, хорошо выполосканные в поверхностной пене цивилизации, все эти обязательные знакомства, когда я стремилась иметь только дом и семью? Теперь дом для меня стал местом, где я заболевала настоящей тоской по дому. Мне хотелось переехать в гостиницу, чтобы жить спокойнее.

Некоторые люди живут ради любви, иные — ради пищи, а другие — просто живут. Именно последние и облюбовали наш особняк для упражнений в своей профессии. Бесчисленные советники, директора, министры, депутаты и офицеры, даже художники и писатели (память о них сохранилась и поныне, поскольку они оставили после себя груды неоплаченных счетов) — все чувствовали себя у нас как дома. И мой муж всерьез верил, что я наслаждаюсь их обществом! Я поговорила с Энсио Хююпия. Он сказал сурово:

— Хорошо, что у вас имеется брачный контракт. В третьем разделе закона о браке, глава первая, статья шестьдесят восьмая, специально говорится о том, что лицо, состоящее в браке, может потребовать его расторжения, если в момент бракосочетания названное лицо пребывало в состоянии временного умопомешательства или в ином состоянии, могущем быть приравненным к указанному, или в случае, когда названное лицо было приведено…

— Перестань, милый человек! — перебила я. — Речь идет не о расторжении брака, а об утраченном домашнем покое.

— Отлично. Закон и в этом случае наш бдительный слуга. Уголовный кодекс признает нарушением домашнего покоя, когда кто-либо, не имея законного основания, против воли другого лица вторгается в жилище последнего, безразлично — в комнату ли, в дом, в усадьбу или же на корабль; а также независимо от того, собственный ли то дом живущего или же занимаемый последним с разрешения хозяев либо по найму; или когда вторгнувшийся без законного права не подчиняется приказу тех, кто предлагает ему удалиться; или без удобообъяснимой причины пробирается в дом и прячется где-либо внутри последнего, — во всех перечисленных случаях нарушитель домашнего покоя наказывается штрафом до пятисот марок или же тюремным заключением на срок не более шести месяцев…

— В тюрьму, лучше в тюрьму! — воскликнула я в восторге, ибо я обычно приходила в хорошее настроение, когда Энсио наизусть цитировал мне отточенные параграфы уголовных законов. — Единственное средство вернуть утраченный домашний покой — это посадить их всех в тюрьму!

Уголовный кодекс — хоть он и был приготовлен из самых неприятных элементов — дал мне смелость возобновить приятный разговор с мужем о домашнем покое. Муж необычайно удивился, точно увидел, как собирают милостыню в дамскую шляпку. Он сказал:

— Но, милая Минна, тебе же необходимо войти в высшее общество. Одновременно и я завязываю новые связи. Связи, связи — именно в этом мы нуждаемся! Я уже четыре года поглядываю на портфель министра…

— Это напоминает мне корсет, которым наслаждаешься больше всего тогда, когда видишь его на спинке стула.

— Минна! До чего же ты зла.

— У меня есть для этого все основания.

— Ты бываешь просто невежлива с гостями. Не выполняешь прямых обязанностей хозяйки.

— Обязанности хозяйки! Это уж совершенно ни к чему, поскольку в нашем домашнем ресторане все давно привыкли к самообслуживанию и не считают это проявлением моей невежливости.

Нежный взор Калле затуманился. Он не мог относиться ко мне, как к своей наемной рабыне, все капризы которой подлежат исполнению. Я не стала его наложницей ради пожизненной пенсии законной жены. Он отлично знал, что я имела более тридцати миллионов марок и руководила своими коммерческими предприятиями безупречно и что я была бы образцовой женой, если бы мне не приходилось одновременно служить приманкой для ловли выгодных знакомств. Он был женат третий раз (плоды его прежних браков дозревали на ниве разводов), но впервые женой его стала женщина, которая сама принесла в дом кое-что, помимо ненасытных желаний и неудовлетворенных потребностей. Моя самостоятельность и экономическая независимость могли, пожалуй, неприятно подействовать на человека, который привык видеть в своих женах лишь маленьких покорных самок.

Жаркий словесный бой освежил атмосферу и прояснил обстановку. В конце концов мы пришли к соглашению, которое напоминало перемирие: каждая сторона готовилась к новому решающему сражению. Но ведь именно так поступали в то время и великие державы. Могли ли в таком случае две скромные и столь различные человеческие души — две Девы — отступать от всеобщего правила? И в самом деле, ведь никогда и нигде в мире два человека не бывают совершенно одинаковыми — в конечном же счете оба выигрывают от этого.

Как бы то ни было, но приемы гостей в нашем доме стали реже хотя бы уже по одной той причине, что большинство наших богатых знакомых покинули страну. Страх надвигающейся войны гнал их за границу, а те, кто не боялся, попали на внеочередной военно-учебный сбор либо в больницу по поводу язвы желудка. Во всяком случае, я была рада, что получила наконец возможность хоть два вечера в неделю проводить в мирной домашней обстановке. Правда, мой муж всегда бывал изрядно пьян, но это уж следовало считать его недостатком. Он пил горькое зелье, поскольку не находил для него никакого другого применения и поскольку, как он сам говорил, любил «крепкие напитки и мягких женщин». Последними словами он умышленно льстил мне, так как я начала в то время заметно полнеть. Мне как раз исполнилось тридцать пять (я была моложе Калле на двадцать три года), и моя наследственная склонность к несколько пикантной полноте женщин эпохи Ренессанса стала проявляться довольно отчетливо. Выйдя из ванны и глядя на себя в зеркало, я замечала, что становлюсь похожей на заглавную букву «В». Но когда я принимала решительные меры, чтобы похудеть, мой муж становился печальным. Оказывается, я в точности соответствовала его идеалу. Его прежние жены были тощими, костлявыми, болезненного вида, а он вообще не любил оглядываться назад и жить вчерашним днем.

Несмотря на то грозное напряжение в мире, которое сказывалось во всем, порождая неуверенность, подавленность и страх, я все же чувствовала себя счастливой. Муж был со мною предупредителен и порою просто-таки вполне удовлетворял меня. Я позволяла ему спокойно выпивать, ибо он благодаря этому держался на достаточно безопасном расстоянии от других пороков. Его всюду знали как веселого компанейского человека, и он, видимо, был способен разговаривать не только о металлической промышленности и политике, но, вероятно, и кое о чем другом. Он не был совершенно поверхностен, хотя вернейшим признаком поверхностного ума человека считают постоянную и неудержимую готовность слова, когда человеку, мягко выражаясь, не нужно лезть за словом в карман. Часто я наслаждалась тем, как он, ловко играя словами, выпутывался из затруднительного положения. Обычно бог посылает женщине мужа, которого она хочет, чтобы дать ей повод к раскаянию, но в данном случае казалось, что сам господь бог ошибся. Я действительно начала привязываться к мужу все более и более, хотя временами и тосковала о ныне покойном первом супруге. Мой активный характер воздействовал на Калле, отсекая некоторые сучья предрассудков: муж мало-помалу стал замечать, что может любить и такую женщину, которая не всегда покоряется воле мужчины. Если мужчина клянется, что никогда не любил, это обычно означает, что женщины были к нему слишком внимательны и слишком готовы исполнять все его желания. Однажды октябрьским вечером, когда мы сидели вдвоем в его кабинете, Калле так выразил свои чувства: