Полуночные поцелуи - Жанин Бенедикт

не просил. Я не хочу слышать нытье, — рычит тренер. Он наклоняется, оказываясь лицом к лицу со мной. Движение резковатое, не из-за близости, а из-за сильного запаха его древесного одеколона.

— Ты либо берешь себя в руки до окончания тренировки, либо не играешь в субботу.

Я молчу, задерживая дыхание, чтобы сдержать свою ярость. Он бросает на меня последний долгий презрительный взгляд, прежде чем уйти.

— Лучше покажи, что ты достоин этого Хейсмана, или я могу попросить футбольный союз отменить его.

Из всех вещей, которые он мне сказал, с того момента, как завербовал меня, и по сей день, это ранит больше всего. Он врезается мне в грудь, почти выбивая меня из равновесия. Независимо от того, как сильно я пытаюсь дышать, я могу делать только короткие, неровные глотки воздуха. Тренер объявляет пятнадцатиминутный перерыв. Когда Дагер делает движение подойти ко мне, тренер Сахнун останавливает его и рявкает:

— Не смей, блять, нянчиться с этим ребенком. Пусть он плачет, как последний придурок, которым он и является. Может быть, это сделает его лучшим игроком.

Унижение разливается по моим венам как от его слов, так и от жалости на лицах всех, когда они расходятся. Тренер и Принстон приглашают Джаббара пройти один из назначенных ими случайных тестов на наркотики. Единственные оставшиеся люди — это Милли, Херик и Такерсон.

— Пратт был глубоко, на левом фланге. Он обошел Морриса сразу после хижины, — говорит маленький светловолосый засранец.

Я не смотрю на него, опустив глаза. Я не мог посмотреть Такерсону в глаза, потому что он единственный, кто на самом деле может знать, что произошло между мной и Отэм, и я не могу… И тот факт, что он должен быть моей заменой? Блять. Этот парень действует мне на нервы.

— Круто.

Он придвигается ближе.

— Не кори себя, Морган. Трудно восстановиться после такой травмы, как у тебя. Дай себе немного времени и, может быть…

— Такерсон, — мой голос обманчиво спокоен, несмотря на клубок ненависти, который гремит глубоко в моих костях, — либо убирайся из моего гребаного поля зрения в ближайшие две секунды или я заставлю тебя щеголять в Хэллоуинском костюме в начале этого года.

С моим печально известным характером шутки плохи, и это не изменилось с моей травмой. Он бормочет что-то себе под нос и убегает прочь.

— Мне жаль, — шепчет Херик через минуту.

Я ворчу и пытаюсь удержаться от того, чтобы не выплеснуть бурлящую внутри меня ярость. Когда я не обращаю на него внимания, он кладет руку мне на плечо и повторяет то же самое.

— По-настоящему, Отис. Мне жаль, что я не заблокировал Дэвидсона.

И мне жаль, что тренер такой придурок, он не говорит, но сообщение понято, подсознательно. Я также вижу это в его глазах. Он просто не может сказать это вслух, боясь, что его подслушают.

— Все в порядке, — мои голосовые связки натягиваются в негодовании. Мои слова звучат грубо, выдавая, насколько я умственно и эмоционально подавлен.

— Это не твоя вина, что я не могу вовремя бросить гребаный мяч.

И хотя я зол из-за его халатности, еще больше меня бесят слова тренера. Они оправданны, если бы за моими выступлениями наблюдали. Но они чрезмерны и жестоки, если смотреть на них с точки зрения перспективы. Отсутствие понимания или намека на сопереживание нюансам моей ситуации делает это более трудным к сдерживанию безумия, которое кипит в моих венах.

Херик не отвечает, прекрасно зная, что его утешение не имеет для меня никакой ценности. Тем не менее, он продолжает держать меня за плечо. Одна только его близость вселяет уверенность. Я вымещаю свои чувства на ноге, потирая и надавливая с намерением оставить синяк, пока туман отчаяния не рассеется из моего сознания. Боль дает мне необходимую концентрацию ума, и через минуту или две я отпускаю Милли со словами «Спасибо» и расслабляюсь.

— Итак… Ты собираешься сказать мне, кто заставил тебя так улыбаться или что? — спрашиваю я Херика, желая отвлечься от темы футбола, пока пытаюсь восстановить свою психику.

Он отрывает взгляд от телефона, прячет его на коленях и подпирает щеку ладонью, брови удивленно взлетают вверх, как будто он не может поверить, что его губы были изогнуты все это время. Он морщится.

— Черт. Даже не осознавал, что улыбаюсь.

— Угу, — я фыркаю, затем шевелю бровями.

— Кто эта цыпочка? Это та девушка, с которой ты встречался на уроке экономики?

Херик качает головой и закусывает губу.

— На самом деле это девушка, с которой я только что познакомился, и я не хотел ничего говорить об этом после того, как ты рассказал мне о… ты знаешь чем.

Я сохраняю непроницаемое выражение лица в ложном неведении.

— Рассказал тебе о чем?

— Об этой цыпочке Мариам.

— Мириам, как «миркат», — автоматически отвечаю я. Желание пнуть себя становится непреодолимым, когда у Херика появляется самодовольный вид.

— И что ты имеешь в виду, говоря, что не хотел мне ничего говорить из-за нее? Какое она имеет ко всему этому отношение?

— Я не хотел бросать тебе в лицо, что у меня есть девушка, в то время как ты ее потерял, — раньше я ценил его прямоту, но прямо сейчас мне жаль, что он не ходил вокруг да около.

— Я не терял ее, — поправляю я. — Я даже не хотел ее с самого начала. Мы только трахнулись. Это все. Ничего больше.

— Конечно.

— Я не знал… я не знаю, — я стискиваю зубы. Этот разговор определенно не помогает моему психическому состоянию.

— И поэтому ты говоришь о ней каждый раз, когда думаешь, что видишь ее в кампусе, это просто… Что?

Я отвечаю медленно, ломая голову в поисках объяснения. Это удаление.

— Твое удаление очень похоже на одержимость.

Я слишком агрессивно толкаю его плечом, но он отталкивается в ответ. Я прикусываю язык, чтобы не упомянуть, насколько мне наплевать на Мириам или как дрочить на нее две ночи назад было просто потому, что воспоминание о том, что мы делали той ночью, свежо в моей памяти. Я также не признаюсь, что получаю слишком большое удовольствие от дрочки только для того, чтобы лежать в своей постели, все еще возбужденный, все еще злой и еще более ожесточенный, чем раньше.

— Прекрати тянуть время и быстро расскажи мне об этой девушке, с которой ты трахаешься.

— Я не трахаюсь с ней, ну, по крайней мере, пока. Я встретил ее в воскресенье.

— В воскресенье? — ты познакомился с ней три дня назад, и ты уже ведешь себя как подкаблучник? А вы, ребята, называете