Целитель - Кессель Жозеф

Он увидел написанный черным по белому, подробно расписанный — деталь за деталью, параграф за параграфом, запятая за запятой — приговор целому народу.

Документ, который был у него перед глазами, был четким и ясным. Там говорилось, что среди всех народов, проживающих на оккупированных территориях, голландцы заслуживают самого сурового наказания: они виновны не только в сопротивлении, но и в предательстве. Жители Голландии, принадлежащие к чистой германской расе, должны были быть бесконечно благодарны Германии, избавившей их от попавшей под еврейское влияние королевы и еврейской демократии. Вместо этого они отвернулись от своих спасителей и предпочитают англичан. Они проявили неблагодарность. И самое страшное преступление — они вероломно предали свою расу.

Совсем недавно в Амстердаме бунтовщики нанесли потери полицейским из гестапо. Чаша терпения переполнилась, предатели должны быть обезврежены.

Таким образом, Адольф Гитлер, фюрер Великой Германии, поручил Генриху Гиммлеру, рейхсфюреру СС, обеспечить массовую депортацию голландского народа в Польшу, в Люблинскую область.

Гиммлер, в свою очередь, предписывал следующее.

Три миллиона мужчин должны отправиться к назначенным им территориям пешком. Их семьи — женщины, дети и старики — будут погружены на корабли в голландских портах и доплывут до Кёнигсберга, а оттуда по железной дороге поедут в Люблин.

Исполнение этих мер должно начаться 20 апреля — как подарок Гитлеру на день рождения[37].

Керстен закончил читать, но продолжал держать бумаги. Руки тряслись, он не мог унять дрожь.

Вырисовывалась чудовищная картина.

Оторванные от родных берегов западного моря миллионы людей, движущиеся к ледяным землям на восток. Им предстоит пересечь всю Европу под ударами палок и прикладов надсмотрщиков. Они бредут нескончаемыми колоннами по бесконечным дорогам — голодные, оборванные, мокрые от дождя, терзаемые ветром.

Временами из представившейся Керстену кошмарной картины этого исхода всплывали лица самых дорогих его друзей. Ему виделись женщины, дети, старики, набитые в трюмы, где было нечем дышать, или загнанные в товарные вагоны, мучимые жаждой, задыхающиеся от недостатка воздуха и вони собственных испражнений…

Керстен уронил бумаги на стол, вытащил из кармана записную книжку, вырвал из нее страницу и на этом клочке бумаги дрожащей рукой, обычно такой сильной и ловкой, записал краткое содержание жуткого документа.

Был вечер 1 марта. Всего через несколько недель Гиммлер преподнесет Гитлеру подарок на день рождения.

Керстен засунул бумаги обратно в конверт, положил конверт в ту же стопку, из которой его вынули. Брандт повернулся и встретился взглядом с доктором.

— Вы считаете, что это хорошее решение? — спросил Керстен.

— Это отвратительно — арестовать и отправить в рабство целый народ, — отозвался Брандт.

Он закрыл лицо руками, как будто от стыда, что должен участвовать в этом чудовищном деле. Потом он пробормотал голосом, полным одновременно и отвращения к себе, и страха перед наказанием:

— Запомните, дорогой Керстен, — никогда и никому не говорите, что я давал вам читать эти бумаги.

4

Его большая и удобная машина, которая ему так нравилась, шофер, который работал у него уже пятнадцать лет и стал ему другом, его квартира, в которую он возвращался с радостью, каждая комната, привычные картины, книги, мебель, даже Элизабет Любен — его верная подруга в дни веселья и горестей, его наперсница и опора, — в этот вечер у Керстена было чувство, что он не узнает и не любит никого и ничего.

Он переходил из одной комнаты в другую, отсутствующий и отупевший. В голове у него как будто тикали часы. С каждым ударом ему слышалось:

Депортация, Голландия,

Голландия, депортация…

Как только он вошел в дом, Элизабет Любен сразу поняла, что надвигающаяся катастрофа была гораздо хуже, чем можно было предположить. Она попыталась заставить Керстена говорить. Но за весь вечер он не произнес ни слова.

Так любивший поесть, он не мог проглотить ни крошки. Так любивший поспать, он не сомкнул глаз ни на минуту. Элизабет провела всю ночь у его изголовья.

Распростертый на кровати Керстен дышал неровно и со свистом, в голове у него раздавался скрип часов:

Депортация, Голландия,

Голландия, депортация…

Он задыхался, ему казалось, что он на грани безумия.

Наконец, когда настало утро, он почувствовал, что у него внутри сломалась какая-то пружина и ему в одиночку больше не вынести давивший его груз. Он показал Элизабет Любен клочок бумаги, где нацарапал самые важные строчки из досье, которое ему дал почитать Брандт. То ходя взад и вперед по комнате, держась руками за вспотевший лоб, то останавливаясь перед Элизабет Любен и глядя на нее ничего не выражающим взглядом, он часами описывал ей неотвязно преследовавшую его картину: бесконечное шествие, гонимое через всю Европу, и в нем — его самые дорогие друзья; они идут спотыкаясь, изнуренные, под ударами хлыста. Он закончил почти со слезами:

— Как, как этому помешать? Как это остановить?

— Попытайся поговорить с Гиммлером, — сказала Элизабет Любен.

— Но это невозможно! — закричал Керстен. — В этом весь ужас положения: я не должен знать, ты понимаешь? Я не могу это знать. Боже сохрани, если он заподозрит, что я в курсе дела. Я ничего не могу сделать… ничего… Ничего.

Он принялся опять расхаживать по комнате. Элизабет его остановила.

— Послушай, — сказала она. — Сядь в кресло, посиди спокойно и возьми себя в руки. Это надо сделать хотя бы ради тех, кому ты так хочешь помочь.

Обессиленный Керстен подчинился, как ребенок. Элизабет Любен сварила ему крепчайший кофе. Потом она приготовила ему обильный и вкусный завтрак и заставила его все съесть.

Потом она сказала:

— Скоро полдень. Пора одеваться и ехать в канцелярию.

При мысли о том, что надо лечить человека, который должен организовать депортацию и руководить ею, Керстена передернуло от ярости и возмущения.

— Я не поеду! — закричал он. — Что бы ни случилось, я не хочу, я больше не могу иметь дело с этими людьми!

Но старая приятельница Керстена была умна и твердо стояла на своем. Она знала, какие доводы рассудка привести и на какие чувства доктора надавить. Ей удалось найти нужные слова и его уговорить. Единственный шанс, хоть и самый крошечный, спасти тех, кого он так любит, — это оставаться рядом с Гиммлером.

Пока доктор ехал на Принц-Альбрехт-штрассе, он решил хотя бы попытаться совершить невозможное. Но как?

5

И вот Керстен уже в который раз — в кабинете Гиммлера, где он мог бы передвигаться вслепую — так хорошо он знал расположение мебели и предметов. Вот уже в который раз сам рейхсфюрер на своем диване, полуголый, доверчиво отдавший свое тощее тело в распоряжение мощных и умелых рук, сила и власть которых ему была так хорошо известна. Вот и сами руки, совершающие свое обычное чудо. Рейхсфюрер блаженно закрывает глаза, его дыхание успокаивается, становится легким — как будто под воздействием благодетельного наркотика. И Керстен, перед глазами которого — толпы рабов, обреченных на муки, друзей, знакомых и незнакомых, совершающих свое путешествие на краю гибели.

Он не думал об этом заранее, даже не хотел этого, но вдруг его что-то толкнуло изнутри — какое-то вдохновение, не допускающее ни сомнений, ни даже минутной задержки. Он осторожно нажал на нервное сплетение, которое, как он знал, у Гиммлера было наиболее уязвимым и быстрее всего реагировало, и просто спросил своим обычным голосом:

— А когда точно вы собираетесь депортировать голландцев?

Его руки теперь отдыхали. В нервной системе его пациента приливы шли за отливами, и автоматически, совершенно рефлекторно Гиммлер ответил так же естественно:

— Мы начнем 20 апреля. На день рождения Гитлера. Народ Голландии все время бунтует. Для тех, кто принадлежит к стану предателей, наказание неотвратимо.