Смерть и семь немых свидетелей - Анна Бауэрова

— Благодарю за информацию, пан Седлницкий, но мне это известно. По старой туристской привычке уже кое-что прочел о замке. Я, — Гронек лучезарно улыбнулся, — приехал сюда с визитом. К вам. Но опасаюсь, что вы этому не очень-то будете рады.

— Хорошим людям я всегда рад, — сказал художник, вдохнув в адвоката оптимизм. Но, когда он услышал, что Гронек — друг капитана Янды, приветливая улыбка исчезла с его лица. Напрасно гость горячо убеждал, что цель его визита — прежде всего сам художник и его работы, которые с таким большим успехом демонстрировались на пражской выставке. Рафаэль только злобно фыркал.

— Не заговаривайте мне зубы, — ворчал он. — Сразу видно, что вы — законник. А законники у меня идут сразу за искусствоведами, которых я ни в грош не ставлю… Ладно, проходите.

Мощные каменные стены произвели на Гронека глубокое впечатление. Он опять вспомнил Яначека.

— Оставьте это и пойдемте выпьем кофе, — пробурчал Седлницкий. — Я должен чашку вашему приятелю.

— Я хотел бы сначала… не сердитесь, пожалуйста, — стал просить Гронек, — хотел бы попасть в барбакан. Посмотреть кикимор. Я столько о них слышал…

— Тогда идите один, — решительно произнес Рафаэль, — я открою вам. — Он направился к стене, отделяющей двор от барбакана. — Потом захлопнете ее, — у открытой дверцы художник смерил посетителя с головы до ног, — и придете ко мне, — он показал на левое крыло замка, — туда, под тот красивый портал и по коридору направо. Я пока буду варить суп из ворон.

Ритуал знакомства, к счастью для Гронека, закончился для него вполне сносно. Могло быть и хуже, констатировал он удовлетворенно и остановился на ступеньках. Кикиморы под лучами утреннего солнца сняли всеми цветами радуги и на первый взгляд были похожи на больших, но совершенно невинных садовых гномов. Искусство подождет, решил Гронек, спускаясь по ступеням и осматривая каменистую площадку.

Он убедился, что стена между двором и барбаканом была действительно очень высокой. Гладкая, ровная, с почти неповрежденной штукатуркой, она примыкала к боковым крыльям замка, почти достигая высоты третьего этажа. Другая стена, полукруглая, отделявшая этот странный дворик от леса, была чуть ниже, однако, чтобы перелезть через нее, подумал адвокат, надо быть не только альпинистом, но и иметь специальное снаряжение. Убийца мог пройти только через дверцу. Замки не были повреждены, следовательно…

После этих умозаключений Гронек позволил себе удовольствие пройтись мимо выстроенных в ряд скульптур. Они заинтересовали его гораздо больше, чем можно было предположить. Каждый из людских пороков, которые он угадывал в крикливых красках, характерных жестах и гримасах кикимор, живо напоминал ему процессы, в которых приходилось участвовать, людей почти забытых, скрытых временем в тень подсознания…

Неожиданно ему сделалось плохо, он закрыл глаза и закачался. Видно, солнце припекало слишком сильно.

— Пан адвокат! — раздался голос со ступенек. — Кофе ужо — как собачий нос!

Но Гронек не отвечал, и Седлницкий побежал к нему.

— Что с вами? — спросил он озабоченно и взял адвоката за локоть.

— Я почему-то неважно себя почувствовал… — Гронек провел ладонью по лицу. — Наверное, от солнца.

— Так пойдемте быстрее в тень. — Рафаэль повел его к замку. — Дам вам выпить чего-нибудь холодного. Кофе, например.

Во дворе Гронек освободил свою руку и пошел твердой походкой.

— Холодный кофе пейте сами, — сказал он, повернувшись к Седлницкому. — И вообще катитесь вместе с ним к черту!

— Или в… — художник произнес ядреное слово и захохотал довольный. С этой минуты он стал смотреть на своего гостя приветливей.

— Да, да, именно туда, — согласился адвокат, всегда умевший найти верный тон в разговоре с разными людьми.

Они прошли через кухню, по которой разносился аромат из кастрюли с кипящим вороньим супом, и вошли в большую комнату, где пахло масляными красками, скипидаром и смолой. Художник усадил посетителя в потертое кресло и начал колдовать с напитками. Сквозь узкое окно в толстой стене Гронек видел двор, залитый солнцем. Потом он окинул взглядом комнату. Все стены были завешаны картинами, а те, которые не уместились, стояли где придется.

— Только не вздумайте таращить глаза на картины и болтать об искусстве, — предупредил Рафаэль.

— Это мне и в голову не придет, — отрезал Гронек. — Я только что насытился настоящим искусством. И каким искусством! Однажды я прочитал, что в одно мгновение можно прожить всю жизнь. Мне казалось, что это всего-навсего поэтический образ. Черта лысого! Если бы я еще немного побыл среди тех скульптур, то поверил бы, что бедняжку Залеску убил я, и пошел бы сдаваться Янде!

Седлницкий как раз собирался подать адвокату высокий бокал, наполненный льдом и какой-то красной жидкостью. Услышав слова Гронека, он быстро поставил напиток и с удивлением посмотрел на гостя.

— Вот видите, — произнес он медленно, — а большинство называют их кикиморами…

— Я тоже, — вздохнул Гронек, — пока не увидел. Наверное, это большинство поймет их только в будущем веке.

— Вы говорите мои слова, — заявил серьезно Рафаэль. — Кто бы мог подумать о вас такое! Выпейте, вам будет легче. Вы — очень впечатлительная натура.

— Хорошо… — блаженно протянул Гронек, отпив из бокала несколько маленьких глотков. — Скажите, а что вы туда намешали?

— Содовая вода, лед, чуть-чуть водки и сок черной смородины. Домашний, Мила привезла.

— Кто?

— Есть тут одна, — махнул рукой Рафаэль в сторону главного здания замка. — Тоже искусствовед. На скульптуры Матеса смотрит как на забавный кич.

— Вы, видимо, имеете в виду пани Альтманову?

— Барышню, уважаемый, барышню! Перезрела наша Эмила. Даже любовника не смогла найти. Но сейчас у нее вроде появилась надежда. Видел я ее в «Монастырской винарне» с этим вашим капитаном.

— К сожалению, — вздохнул адвокат, — ее надежда, кажется, небезосновательна.

— Эта ему подойдет, — сказал художник с непонятной мстительностью в голосе. — А знаете, я себе тоже намешаю коктейль. Только пропорции изменю немного.

— Еще даже не полдень, — деликатно заметил адвокат.

— Но он приближается. К тому же меня ждут дела. Очень серьезные. — Рафаэль бросил на Гронека испытывающий взгляд, ожидая, видимо, что тот спросит, какие. Но именно поэтому гость не стал спрашивать — знал, что в таком случае лучше подождать, пока плод сам созреет.

— А тут еще ночью был настоящий переполох, — продолжил художник. — Из-за этого психа Яначека. Приедет сегодня ваш капитан? Расскажу только ему, хотя все это, наверное, не так важно, — и, не дожидаясь ответа, милостиво разрешил: — Вы пока здесь можете осмотреться, я сейчас приду.

Гронек послушно бросил взгляд на развешанные картины, но даже не поднялся с кресла. Хоть он и высоко ценил творчество Седлницкого, но сегодня у него было другое настроение. Неожиданно его внимание привлекла висевшая на тоне старинная гравюра, заключенная в раму. Он встал и подошел ближе.

Это была гравюра на меди с изображением мужчины в расцвете лет в высокой черной шляпе, с колетом вокруг шеи и плащом, накинутым на плечи. Грудь закрывал блестящий панцирь. Внизу изящно выведена подпись: «Петр Седлницкий из Холтиц, полковник и начальник кавалерии моравских рядов. 1620».

— Рассматриваете гравюру? — спросил Рафаэль с порога.

— Ваш предок? — полюбопытствовал адвокат.

— Кто знает. Фамилия, как видите, совпадает. Но этот красавец не очень-то похож на меня. Нашел я его на одном аукционе. Но ничего, теперь барышням рассказываю, что хоть я и уродина, зато из старинного дворянского рода.

— А может, на самом деле… Вы знаете о нем что-нибудь? — кивнул адвокат в сторону гравюры.

— Пытался разузнать, я же тщеславен. — Рафаэль горько усмехнулся. — В начале семнадцатого века Седлницкие были довольно распространенным дворянским родом. Одна ветвь так называемых свободных господ жила в Чехии. Этот Петр активно участвовал в дворянском восстании, а после его поражения бежал в Голландию, где вскоре умер. Я пробовал выяснить историю своего рода, но никакой связи с этим паном не обнаружил. Самый древний предок, до которого мне удалось добраться, — отец моего прадеда Ян Седлницкнй, могильщик в Стржедоклуках.

— Это — профессия мудрецов, — заметил Гронек. — Может, вы от него унаследовали склонность к философии.

— Не делайте из меня шута! — взорвался художник, но тут же, словно спохватившись, рассмеялся. — Так выпьем за это! — Он бросил настороженный взгляд на собеседника, но тот спокойно отпивал из бокала напиток. — Давайте посидим и пофилософствуем о жизни, — предложил он тогда, усаживаясь на стул с противоположной стороны стола.

— Жизнь… — протянул Гронек, чтобы как-то начать разговор, — штука сложная.