Журнал «Вокруг Света» №03 за 1994 год - Вокруг Света

Кредо устроителей той самой ярмарки в Храме Земли было выражено в плакате: «Подарим жителям Пекина традиционное многоцветие». Все начинается с деликатесов. Несколько сот прилавков предлагают кухню разных провинций Китая: острую лапшу из Сычуани, пекинскую кашу из чумизы, посыпанную кунжутным порошком (хозяин с гордостью сказал: «Такой вы нигде не попробуете, сделана по стародавним рецептам»).

Вот дымится чан с надписью: «Каша восьми драгоценностей»: красные бобы, кунжут, зерна водяной лилии, тыквенные семечки, семена сосны, грецкие орехи, корица, патока. Это предновогодний ритуал. Когда-то такую кашу ели восьмого числа предыдущего месяца. В ней обязательно должно быть зерно, особенно рис, «долго лежавший в амбаре».

Китай — страна земледельческая. И календарь тесно связан с хозяйственными нуждами крестьян. Новый год встречают на исходе зимы, в преддверии весеннего сева. Думаю, абсолютно правы те китаеведы, которые утверждают: самая важная черта традиционной китайской культуры — органическая связь человека с природой. Кстати, иероглиф «ши» — время — графически выражает идею произрастания семян под солнцем. А иероглиф «нянь» — год в своем изначальном написании — человек, несущий колосья. Мой провожатый Фан быстро чертит иероглиф на бумаге и смеется: «Новогодние пожелания надо писать скорописью, чтобы быстрее пришла радость».

Красные полоски с начертанными иероглифами благопожеланий на ярмарке повсюду. В них желают успехов в труде, удачи, свершения надежд, мира и спокойствия. Авторы приветствуют приход весны, обновление природы, новый стиль жизни.

Еще одна аллея... В воздухе вьются мыльные пузыри, трещат ветряные вертушки, мелькают маски всех животных «Звериного цикла». Были здесь и бумажные змеи в форме рыб, бабочек, самолетов. Рядом площадка для их запуска. Счастливые обладатели стремились скорее приступить к делу. «Отбрасывать беду — в этом был смысл традиции», — комментирует Фан.

... Прямо на нас двигался Благочестивый боров собственной персоной. С боевыми граблями. То был персонаж любимейшего в Китае романа «Путешествие на Запад». Боров ленив, трусоват, склонен поспать и не прочь поволочиться за дамами. Совсем другой — его спутник Сунь Укун. Смелый, решительный, предприимчивый. Мы заговорили о царе обезьян, и в тот же момент... возник Мастер. Его мастерская состояла из складных стола и стульчика, пластинок бамбука, спичек, полосок бумаги, теста всех цветов. Мастер создавал куклы прямо на месте. Дождавшись, когда маленькая девчушка унесет пару смеющихся близнецов Хэхэ, символизирующих согласие в семье, я заказал Сунь Укуна. Через пятнадцать минут на меня смотрели хитрые выразительные глаза царя обезьян. Но Мастер был чем-то недоволен. Потом достал два зеленых пера и прикрепил к фигурке — вот теперь настоящий царь обезьян!

...Вступаем на аллею Искусств. На разных подмостках — фокусники, акробаты, юмористические дуэты. Гром барабанов и звон литавр приглашает на пекинскую оперу. Но мы оказались рядом с эстрадой, на которой бард, аккомпанируя на гитаре, пел: «Маленький масляный фонарик на треножнике перед домом, где живет мама. Глубокой ночью он разгоняет тьму. Всюду чудится мне этот масляный фонарик». Ностальгия — тоже часть праздника.

...Чайная «Ветер в соснах» с очаровательной надписью: «Пришел гость — чай горяч и душист. Прошел мимо — чай остыл и поник». Здесь закончилась наша прогулка по ярмарке. Пока не начались выступления сказителя (ждали знаменитого Цзэнсяня с его неофициальными историями Цинско-го двора), мы пили жасминовый чай из чашек, какие можно увидеть только в кино, и говорили о необходимости эмоциональных пауз в современном яростном мире. Вспомнился великий китаист Василий Михайлович Алексеев, его слова о понятии «сянь», близком по значению русскому «ничегонеделанию»: «Китайская «сянь» — это не безделье, а беспечность волевая, нарочитая, убежденная и поэтическая». Фан подхватывает эту мысль: «Именно так проводили время в пекинских чайных интеллигенты, а потом рождались повести о нравах, пейзажные свитки.

«Есть все-таки еще одна удивительная традиция праздника Весны, — говорит Фан. — По старому китайскому счету ребенок рождался годовалым. Следующие годы прибавлялись в первый день нового года. Так этот день становился днем рождения для всех».

Новогодний праздник, конечно, главный и самый любимый. Но не единственный. Есть и другие. Например, когда полная луна струит свой бледно-оранжевый свет, приходит праздник Середины осени. Группа подростков, сделав из велосипедов серебристую изгородь, сидела на площади, пропахшей хризантемами, плотно прижавшись друг к другу, и с удовольствием ела «юэ бин» — круглые «лунные пряники» со сладкой начинкой. Это лакомство — главный символ праздника. Он известен больше как семейный, но молодежь внесла поправку в традицию.

На всех широтах и меридианах, где живут китайцы, я видел, как в праздники оживают полузабытые мифы и культы. Обнажаются не всегда различимые в суете будней ценности тех далеких лет, когда китайцы были окружены символами, дававшими им ощущение духовной и культурной общности. Нет, все-таки не правы те, кто безапелляционно заявляет о конце века этносов и наступлении эпохи личностей, выбравшихся из племенных ниш и нашедших опору в самих себе... Не правы! Все было встарь, все повторится снова.

Юрий Савенков, корреспондент «Известий» специально для «Вокруг света» Фото автора

Лейк-Фроумский Кошмар. Часть III

Продолжение. Начало в №2/1994

Повесть

6

Через несколько дней Бони добрался до места, где от Изгороди было ближе всего к хозяйскому дому Квинамби, и решил нанести визит коммандеру Джонсу.

По заведенному порядку фэнсер мог приходить на центральную усадьбу только раз в месяц, чтобы получить мясо и пополнить прочие запасы. Значит, предстоящий визит становился несомненным исключением из правила. Бони помахал рукой Изгороди и повел верблюдов к ферме. Являться ночью было бы невежливо, и он устроился до утра у сооруженного Ньютоном бамбукового навеса.

Утром же Бони уложил своих верблюдов на колени за квинамбийской кузницей и около девяти хорошенько напоил их. Затем отправился к повару. Это был рослый, добродушный мужчина с редкими, темными, будто приклеенными к лысому черепу прядями волос. Стоило повару раскрыть рот, как сразу же становилось ясно, что он — из Лондона.

— Силы небесные! Что с тобой, Эд?

— Живот что-то крутит, боли ужасные, — ответил Бони.

— Должно быть, с непривычки к соленой колодезной воде. Не впрок она мне. Нет ли у тебя хлородина?

— Есть. Подожди минутку, сейчас принесу.

— Я думаю, пятнадцать-двадцать капель будет как раз что надо, — осторожно заметил Бони.

— Вот-вот! И на пузырьке то же написано. Я всегда столько отмеряю.

Бони скривился в ухмылке.

— А впрочем, и не всегда, — раздумчиво пожал плечами повар. — Как-то раз притащили ко мне пьяного. Вдрызг был пьян, аж посинел. Просто жуть! Я ему влил в пасть полфлакона хлородина, и синева тут же стала сходить. Только рожа одна из синей стала лиловой. Всю ночь я вокруг него протолокся, но зато на другое утро он был трезв как стеклышко.

— Считай, повезло, только мне-то от того не легче, — жалобным голосом сказал Бони и принял рекомендованную дозу. — Босс дома?

— Там, в конторе. Я дал бы тебе немного хлородина с собой, только у меня его мало. Может, выпьешь чаю?

— Сперва бы я хотел поговорить с боссом. Лекарство, спасибо тебе, помогло, и мне уже лучше. Такая теплота в желудке. Но после — с удовольствием!

Коммандеру в отставке Джонсу было ровно семьдесят, но он все еще отлично выглядел, сохраняя стройность, выправку и пружинистую походку профессионального солдата. В это утро он сидел за своим заваленным всякими бумагами и конторскими книгами письменным столом. Такой большой ферме, как Квинамби, без бухгалтера просто не обойтись, однако Джонс упрямо сопротивлялся этому и вел все дела сам. Услышав шаги, он оторвал глаза от бумаг на Бони, ставшего в открытых дверях.

— Хеллоу! Чем обязан?

У коммандера был спокойный голос и открытый взгляд. Бони вгляделся в его глубоко запавшие глаза и подошел поближе.

— Я работаю сейчас фэнсером, но у меня с собой письмо от начальника брокенхиллской полиции, которое объяснит вам, зачем я появился в здешней округе. Кроме того, мне нужен хлородин.

Коммандер Джонс раскрыл конверт и начал читать. Вдруг он поднял глаза на Бони и вежливо предложил ему сесть. Затем он внимательно дочитал письмо до конца, согласно кивая головой, видимо, в ответ на просьбу начальника брокенхиллской полиции оказывать любую необходимую поддержку инспектору Бонапарту, почмокал губами, взял со стола трубку и раскурил ее. Потом вопросительно взглянул на Бони.