Четыре жезла Паолы - Алла Гореликова

Разбудил ударивший в лицо свет.

— Вставай.

Паола прикрыла глаза ладонью, вгляделась, прищурившись. В дверях стояла гномка. Еще не старуха, но уже согнутая, косматая, в несуразной шапчонке и таком же, как у давешнего гнома, волчьем тулупе.

— Хватит пялиться. Вставай живо. Некогда с тобой канительничать.

Плечи у гномки были широченные, руки сильные, и пробовать, насколько тяжел ее удар, Паола не захотела. Прогулялась до отхожего места, плеснула в лицо ледяной воды из бадейки у порога, напилась из пригоршни. Все — молча. Потом гномка сунула ей в руку ломоть хлеба и снова заперла.

Паола съела хлеб, села на своих опилках, подтянув колени к груди и укутавшись крыльями, и стала ждать. Время тянулось медленно, и так страшно было гадать, что сейчас с Гидеоном, что их обоих ждет… Лучше вообще не думать ни о чем. Сидеть, слушать тишину, угадывать в ней едва уловимый свист ветра… иногда забываться в дреме, вскидываться и снова засыпать…

Сколько она так просидела, Паола не знала. Приходила снова гномка, сводила в уборную, оставила еще хлеба и кружку воды. Будем считать — ужин, решила девушка. Поела и легла спать.

Так прошло несколько дней — четыре, если молчаливая гномка и впрямь навещала пленницу строго утром и вечером. На третий Паола не выдержала, попыталась расспросить свою тюремщицу, но та зыркнула злобно, буркнула:

— Жива пока, и радуйся.

Радуйся!

Ожидание становилось невыносимым. Ожидание, неизвестность, даже тишина! Теперь эта тишина казалась не убаюкивающей — могильной. Разумеется, жезлоносица Империи понимала, что совсем о ней не позабудут. Что, очень может быть, она еще вспомнит дни, когда ее не трогали. Но сейчас Паола обрадовалась бы любой перемене. Ну… почти любой. В настоящей могиле будет, пожалуй, не лучше.

И все же, когда в проеме открывшейся двери появилась не гномка, а давешний горец, Паола испугалась — до дрожи в коленках, до ледяного кома в животе. Вспомнившее ужас и боль тело отказалось повиноваться, и в ответ на его «пошли» Паола лишь отчаянно замотала головой и прижалась к стене.

— Пошли, — повторил гном. — Не трясись, не трону я тебя. С рыцарем разговор будет.

Знала бы Паола, какой это будет разговор! А впрочем, если бы и знала, что могла она сделать?

Гидеон сидел на низком табурете посреди комнаты, свет из окна падал на его лицо, и у Паолы камень с души свалился, когда она увидела: рыцарь цел. Его, похоже, тоже эти дни не трогали. Может, гном уходил куда-то? Сердце заколотилось тревожно и часто: едва она вошла, Гидеон так и прилип к ней взглядом. Словно хотел по одному виду девушки что-то понять.

— Садись. — Гном указал ей на лавку напротив рыцаря. — Слушай внимательно. Я обещал тебя не трогать. Да и толку с тебя, только вопишь. Я буду говорить с рыцарем. Тебе вряд ли понравится наш разговор, так вот: надумаешь прекратить — скажи. Мне всего лишь нужна правда, и чем скорей, тем лучше будет для всех.

— Но…

— Молчи. Я говорю. Запомни вот что: ты имеешь право открыть рот только в одном случае. Если надумаешь все-таки рассказать то, что я хочу знать. Иначе — за любой звук расплатится он. Поняла?

Гидеон насмешливо хмыкнул.

— Поняла? — с нажимом переспросил гном.

Паола торопливо кивнула.

— И лучше не двигайся. Теперь ты. — Горец повернулся к Гидеону. — Вы пришли сюда воровать и шпионить, это всякому ясно. Но я не верю, что вы пришли сюда одни. Ты хотел встретиться с нашими старейшинами. Я доложил, и ты с ними встретишься. Но сначала расскажешь о том, что ваши старейшины замыслили против нас.

— Ничего, — отрезал рыцарь. — Ваша подозрительность смешна. Если вы решили видеть в нас врагов, навряд ли мы сумеем вас разубедить. Но ты помнишь, горец, слова моей спутницы, и я Небом клянусь, они правдивы.

Паола зажмурила глаза — крепко, изо всех сил. Под веками замелькали белые молнии. Покарает ли Небо за ложную клятву? Ох, лучше о том не думать! Когда от тебя ничего не зависит, пусть все идет, как идет. Авось куда-нибудь да выведет. Она ничего не может, совсем ничего, даже молиться. Остается только ждать. И вопреки всему надеяться. Интересно, можно ли заставить себя надеяться, когда надежды нет?

Говорил что-то гном, тихо и зло, отвечал Гидеон — коротко, то спокойно, то язвительно. Паола не слушала. Не могла. Шумело в ушах, хотелось вскочить, заорать, схватить что-нибудь тяжеленное и огреть по башке сначала горца, а потом и Гидеона, за компанию. А потом — вернуться домой, высказать Ольрику все, что думает она о ложных клятвах и нарушенных союзах, и больше никогда, никогда…

Хлесткий звук пощечины ураганом смел путаные мысли.

— Валяй, — ворвался в уши презрительный голос Гидеона, — не стесняйся. Союзничек.

— Лучше скажи добром.

— Нет уж. Больше ты от меня и слова не услышишь.

Го-осподи… Паола прикусила губу. Господи, Отец наш, я знаю, мы виноваты пред тобой, грешны, но помоги, помоги-помоги-помоги…

— Глаза открой. — Жесткие пальцы подцепили подбородок, вздернули вверх. — Увижу, что не смотришь, — оба пожалеете. Поняла?

Паола не ответила, но горец и не ждал ответа. Зашел рыцарю за спину — так он не видел лица Гидеона, зато прекрасно видел Паолу, и она подумала: для меня, сволочь, старается. На девичье мягкосердечие надеется. Как будто, если сердце мягкое, так сразу дура дурой. Если правда убьет их точно, а пытки — может, да, а может, нет, о чем тут думать? Только держаться.

Она вскрикнула, когда Гидеон первый раз дернулся под ножом. Торопливо зажала рот ладонью. Гном оскалился, встретившись с ней взглядом. В колючих глазах плескалась ненависть, и почему-то Паола поняла — не они тому виной. Горцу не нравится работать палачом. Но именно поэтому им не стоит ждать пощады. Он будет очень стараться, хотя бы ради того, чтоб побыстрей развязаться с неприятным делом.

Вот только почему? Чем ему так не угодили люди? Или император? Или это просто подозрительность, дошедшая до крайности? Или — самое худшее — союзу и правда пришел конец?

Она смотрела. Сначала — зажав рот ладонью, а затем — вцепившись в нее зубами, надеясь, что вкус собственной крови помешает сползти в обморок. Ей было… нет, не страшно — жутко. А Гидеон молчал.

Только раз его губы шевельнулись. Не для горца — для нее. «Верь», — прочитала Паола. Потом он закаменел, стиснув зубы, лишь плечи вздрагивали каждый раз, когда опускался нож. Черные волосы прилипли ко лбу, по щекам, теряясь в щетине, скатывались струйки пота. Рыцарь не глядел на Паолу. А Паола глотала слезы пополам с кровью и молила Всевышнего о спасении.

Первым не выдержал горец. Выругался, помянув трехэтажно всех своих богов, шагнул к Паоле: