Последняя улика (Сборник) - Любовь Арестова

Супруги Степанко непонятно куда исчезли. Оснований для розыска нет, никаких претензий им предъявить по поводу неожиданного отъезда нельзя. Да и был ли он неожиданным, их отъезд? Может быть, они его планировали заранее? Но почему Иосиф Степанко не отпросился с работы?

Вопросов много. Эта незначительная неувязка с Барковой, как рябь от легкого ветерка на спокойной реке, тревожила. Нужна ясность.

В знакомом им кабинете сидели Сенькин и приунывший участковый. Еще из Яринского сельсовета Петухов позвонил, просил вызвать Баркову и узнать, не явились ли к ней родители. По одному виду товарищей Петухов догадался, что опять произошла осечка.

— Нет Тамарки, — невесело объявил инспектор, — уехала, говорят, к родителям в гости, они за ней прикатили на мотоцикле из Ярино.

— Как так? — удивился капитан, — дорога ведь оттуда одна?

— Одна, — кивнул участковый.

— Но мы не встречали их по дороге, а неизбежно должны были встретить, если они вернулись в Ярино!

В разговор вмешался Сенькин:

— Послушай, Толя, что я тебе расскажу, — Сенькин был непривычно серьезным. — Я тут по деревне покрутился, поговорил с людьми. Кто что видел, где был, одеждой интересовался, женщинами. — Он сделал паузу и продолжил: — Здесь, понимаешь, об убийстве хорошо осведомлены, это меня насторожило. Стал выяснять, откуда. И вот уборщица из сельпо мне сказала, что Тамарка Снегова в городе была и эти вести как сорока на хвосте принесла. И еще что, Приходит эта Снегова в сельпо в мужниной телогрейке, рукава подвернуты, а в магазине как раз разговор шел, что в Ийске продавщицу за выручку убили. Женщины ей и говорят в шутку, мол, может, тебя тоже ограбили, раз в мужнину хламиду, молодайка, влезла. А она им отвечает, что всех женщин, кто хорошо одет, милиция проверяет, убийцу ищут, вот она и оделась похуже, чтобы нервы зря не трепали. Бабы посмеялись над ней и разошлись. Я эту Снегову найти собирался, потолковать, и на тебе — она, оказывается, и есть твоя Баркова. А откуда, интересно мне, она знает, кого нам надо?

— Да уж, братцы мои, без Снеговой-Барковой нам не обойтись. Вы-то ее хорошо знаете? — обратился Петухов к участковому.

— Откуда? — развел тот руками. — Она к нам месяца два как прибыла, вышла за Снегова Олега замуж. Вот его я знаю. Плохого за ним я не замечал. Ну, видел эту Тамару несколько раз. И одежду ее зимнюю помню — пальто красное такое.

— Точно, пальто, — вмешался Сенькин, — это я выяснил. Видели ее в красном, да вот — в телогрейке.

— Пальто, пальто, — досадливо поморщился Анатолий, — вы мне скажите, где она сама.

— Откуда нам знать? — опять огорченно развел руками участковый. — Мы с ее Олегом побеседовали. Утверждает, что с родителями уехала, в Ярино. Из одежды, по его словам, есть у нее только это пальто, — он осекся, опасливо поглядев на рассерженного Петухов а.

— Вот вам «не мои, не мои», — укоризненный тон оперуполномоченного заставил участкового опустить голову, — два месяца человек у тебя под боком живет, а ты и не знаешь, кто таков.

— Да, господи, подумаешь ли — молодайка ведь, — оправдывался тот.

— Вот тебе и молодайка, — сурово отрезал Петухов, — где мы сейчас ее достанем?! Пошли звонить начальству, доложить надо.

Сквозь треск коммутаторной связи жесткий голос Климова прорезался неожиданно четко:

— Сенькин остается в Заозерном, Богданов едет в Ярино, Петухов возвращается в Ийск. Всем искать Баркову-Снегову.

Кадинский отдел внутренних дел находился в центре города, и Таня Румянцева нашла его без труда. Такой же, как у них в Ийске, деревянный двухэтажный особнячок, и кабинет начальника отделения уголовного розыска узкий и длинный, тоже на втором этаже, куда она поднялась по деревянной лестнице. Таня немного волновалась, входя в кабинет, хотя знала, что ее ждут — Николаев звонил, просил оказать помощь.

Вчера с Румянцевой долго говорила Вера Васильевна, и вот — задание, от выполнения которого зависит очень многое.

Высокий худощавый майор с пышной шевелюрой внимательно изучил ее новенькое удостоверение, улыбнулся, пригласил за приставной столик, сам сел напротив.

— Прямо с вокзала и к нам?

— Конечно. — Она даже удивилась. Разве могло быть иначе, когда в Ийске ждут ее сообщения. И станет она гулять по гостиницам, дело-то не терпит.

— Я понимаю, — опять улыбнулся розыскник, — задание срочное. — Он шутливо склонил голову, седые пряди закрыли лоб. — Жду ваших указаний.

Таня смутилась:

— Какие указания?

— Да это шутка, — ответил майор. — А если серьезно — мы вам кое-что уже приготовили. По интересующему вас адресу действительно проживает Сивкова Нина Петровна. Пенсионерка. Воспитывает двух внучек — детей умершей дочери.

— Дети? — она в волнении привстала. — Дети, говорите?

— Дети, а что? — удивился начальник отделения.

— Так ведь угадали мы, значит! Детей Костерина скрывает. Почему только?

Румянцева заторопилась. В помощь ей выделили молодого участкового инспектора, и вот они уже сидят в небольшой, чисто прибранной комнате Сивковой. Хозяйка, худощавая пожилая женщина, встретила их неприветливо, говорить с Таней не желала и не скрывала этого. Увещевания участкового тоже на нее не действовали.

— Я живу тихо, мирно и мне до ваших забот дела нет, — отрезала она.

— Нина Петровна, мы нашли вас, какой смысл таиться? Была у вас Костерина? Чьи у вас дети? Поймите, что все это мы узнаем — если не от вас, то от других людей. Если вам или Костериной не хочется посвящать посторонних — не лучше ли нам открыться?

Таня убеждала еще долго. Та наконец сдалась.

— Ладно, — сказала Сивкова, — понимаю, до всего вы докопаетесь сами, поэтому только и откроюсь. Но, прошу вас, не троньте Соню. Этой бабе выпало в жизни столько горького, что десятерым было бы достаточно. Била-била ее жизнь, колотила, ан не все выколотила. Тянется к хорошей доле, борется за нее, и человека вроде неплохого нашла. Соне и детям он опора.

Румянцева, не перебивая, внимательно слушала Сивкову. И перед ней предстала картина такой горькой, запутанной, словно специально кем-то закрученной судьбы, что Таня с ее короткой и прямой жизненной стежкой ужасалась и ахала про себя. И ей становились понятными озлобленность Костериной, ее недоверие к людям, желание спрятать, утаить самое дорогое для нее — детей.

…Софья была единственной дочерью младшей сестры Сивковой, которая рано лишилась мужа и растила дочку одна, работая медсестрой в больнице. Желание получше накормить, одеть Сонечку заставляло ее работать не щадя себя.

Слабая здоровьем женщина скоро надорвалась, и единственная дочка радости не приносила: душевной близости между ними не было, и неоткуда ей было взяться, они между собой почти и не общались. К болезни, к усталости прибавились муки душевные из-за черствости дочери… И осталась Софья одна. Ей едва исполнилось 17 лет.

А жить надо, есть хочется — делай теперь все сама, помощи ждать неоткуда. Бросила школу, пошла работать и пустила к себе на квартиру приличная однокомнатная квартира у нее осталась от матери — веселую женщину. С этого и начались Сонины несчастья. К квартирантке приходили гости — носили вино, еду, оставляли какие-то вещи, ночевали, гуляли. Соню хвалили, ею восхищались, угощали, дарили подарки и деньги — девушка была в центре внимания, и это нравилось ей. Работать на швейной фабрике, где она строчила простыни и наволочки, уже совсем не хотелось. Прогул, другой, а потом Соня и вообще не пошла на работу. И как-то так получилось, что ее уход с фабрики остался незамеченным — была она уже, как считалось, взрослой. А дома веселая квартирантка нашептывала: «Плюнь, швейня не для тебя, ты — королева».

Жилось, как казалось Соне, действительно неплохо. Но эта полоса прошла. Нагрянула милиция, увели подружку, забрали дареные вещи — Соня и сама к этому времени знала, что «наставница» ее мошенница и воровка. Знала, но ничего не хотела менять в своей жизни — как идет, так и идет.

Говорили с ней, увещевали, вернулась она на фабрику.

Прошло с полгода, и вдруг появился чернявый красавец. Веселый, белозубый, с дичинкой в пронзительных глазах. Принес письмо от бывшей квартирантки.

Саня Костерин — так звали парня — отбыл срок, и та писала, чтобы Соня его приютила. Постеснялась девушка прогнать парня, да и был он больно хорош. Девичью честь свою не сберегла, не устояла. А Саня ей — про любовь, про верность до гроба. Страсти, клятвы, слезы — Сонина податливая душа успокоилась.

Потом начались будни. Денег, которые Костерин заработал в колонии, хватило ненадолго. Он стал пропадать из дома, уходил, приходил, когда ему вздумается, приносил водку, приглашал таких же веселых парней. Она пыталась протестовать, но однажды, когда стала гнать разбушевавшуюся компанию, ее, уже беременную, Саня увел на кухню, хладнокровно и расчетливо, с застывшей улыбкой на губах, несколько раз хлестанул по лицу. Чтобы Соня не упала, он держал ее, взяв за кисти обеих рук своими сильными пальцами. Раньше ее никогда не били. Это было страшно и безысходно. И Соня сломалась. Стала бояться, предпочла молчать и подчиняться, лишь бы не видеть в глазах Костерина холодную злобу.