Морские повести и рассказы - Виктор Викторович Конецкий

люк старпом, размахивая журналом радиосвязи. – Радиограмма! Правительственная!.. И «Микоян» подошел!

Вольнов поймал журнал.

– Читай вслух, – попросил Левин.

Вольнов прочитал, с трудом разбирая корявые буквы старпомовского почерка на влажной бумаге:

– «Правительственная. Начальнику Северного перегона, всему личному составу флотилии рыболовных судов, идущих верхним маршрутом. С большим вниманием и волнением следим за вашей мужественной работой по проведению рыболовных судов в суровых и трудных условиях осенней Арктики. Твердо верим, что в ближайшее время вся флотилия благополучно прибудет в конечный пункт. Рыбаки Камчатки, Сахалина и Приморья с нетерпением ждут пополнения своего флота. Того пополнения, которое вы так умело и самоотверженно ведете вперед. Желаем вам лучших успехов. Подписал замминистра рыбной промышленности…»

– Я бы хотел, чтобы она была счастлива, – сказал Левин. – Я помню, как она девчонкой танцевала нам в палате бабочку… Это было смешно и трогательно. И она еще приносила песца в клетке и совала в клетку палец. И песец ее не кусал. А песцы вообще всех кусают… Я хочу, чтобы у тебя с ней ничего не получилось.

Вернулся боцман, все еще заспанный, сказал:

– А на земле люди по-настоящему живут, на танцы ходят. И в кино, да, Глеб Иванович?..

А женщина, о которой думали сейчас капитаны, ехала в пригородном поезде. Она везла в Архангельск дочку, свою Катьку.

Здесь был только ранний вечер, а не глухая ледяная ночь.

В вагоне пахло солеными огурцами.

Поезд был пригородный, часто останавливался. Вокруг полустанков смыкались леса. Леса, леса, леса – бесконечные толпы шершавых елей и еще не облетевших, красных осин.

Катька спала, положив голову на колени матери. Катька загорела за лето. Она немного огрубела в детсаде, но стала очень веселой. Даже сейчас, во сне, она улыбалась. И ее улыбка была лукавой. Ее брови побелели от солнца, а на щеке чернела ссадина.

Катьке снился маленький пушистый кролик. Кролик часто дышал носом и жевал красную морковку.

Вагон покачивался, колеса дружно, но равнодушно работали. У стрелок зажигались первые желтые огни. Солнце опускалось за толпы черных елей.

Агния везла дочку домой раньше срока. Она вдруг соскучилась по ней так, что не могла больше ждать. И тогда она переплыла Двину на пароходике, села в поезд и отправилась в Гуляево. Она приехала, когда дети ужинали. Катька сидела у самого окна столовой, ела манную кашу и, когда увидела мать, бросила ложку и приложила палец к губам. Она знала, что нельзя нарушать порядок. Она должна была доесть кашу, а уж потом бежать к маме. Агния говорила с заведующей и смотрела на Катьку. И ей не терпелось скорее взять ее на руки, маленькую и легкую. И вот теперь они вместе ехали домой. Катька спала и улыбалась. Агния смотрела в окно. За окном летел паровозный дым. Было так, как в самолете, когда самолет идет в облаках.

– Проснись, пожалуйста, – сказала Агния и пощекотала дочке коленки. – Как же мы доберемся домой, если ты так разоспишься?

Паровоз загудел весело и громко где-то впереди. Катьке не хотелось просыпаться, но она все-таки потянулась на мягкий домашний голос.

– Проснись, пожалуйста, а? Мне скучно одной, – шепнула Агния прямо в маленькое ухо.

И Катька открыла глаза.

– Мы еще едем, мама? – сонно спросила она. – Я видела белого кролика, мама.

– Ты все время улыбалась, Катька.

– Он ел красную морковку.

– И хрумкал?

– Лошади хрумкают сильнее, – сказала Катька, подумав.

– Лошади большие, а кролики маленькие.

– Это был совсем маленький кролик.

– Значит, он был крольчонком.

– А почему мы так долго едем?.. Мы едем по рельсам?

– Да. По длинным, длинным рельсам.

– Я тебя очень люблю.

– Я тебя тоже, маленькая моя.

Вагон был почти пуст. Только три солдата лежали на лавках и курили в рукава. Им было совестно курить прямо в вагоне, но очень не хотелось выходить в тамбур.

6

– Товарищ капитан! – крикнул кто-то в люк.

– Да! – в один голос откликнулись Вольнов и Левин.

– Ледоколы гудят: «Иду вперед, следуйте за мною».

Вольнов натягивал сапоги. Они были мокрые, лезли с трудом. Вольнова всегда бесило, когда сапоги не лезли на ноги, он чертыхался.

– Нужно носить валенки, – сказал Левин. – Ты понял, зачем я сегодня приходил к тебе?

– Нет, я ничего не понял.

Вернее, он просто не знал, что ему следует говорить и делать. И только бы Яшка не стал опять хохотать.

Лед за бортами всхлипывал, потом заработал дизель на «Седьмом».

Вольнов первым поднялся на палубу.

Ночь. Густой липкий туман. Ветер сразу залезает в рукава ватника. Дымным огнем светят где-то рядом прожекторы ледокола. Шевеление серых льдин вокруг. Далекие и близкие визги сирен – сейнеры репетируют сигнал ледокола. Очень зябко.

Левин на миг еще задержался возле Вольнова, спросил:

– Нитроглицерин или валидол у Арсеньича есть?

– Есть.

Левин скользнул вдоль борта и перепрыгнул на свой сейнер, и сразу донесся его голос: «Все наверх! По местам стоять! Со швартовых сниматься!»

На палубе «Седьмого» закопошились неуклюжие тени.

– Старший штурман, где вы? – спросил Вольнов.

– Здесь, товарищ капитан.

– Убирайте швартовы!

– Есть!

Несколько раз фыркнул дизель, и ровно, все усиливаясь, завибрировали под рукой леера. Григорий Арсеньевич прогревал двигатель.

Вольнов по скоб-трапу поднялся на верхний мостик. Вольнова знобило. То ли нервы, то ли холод… Это ночное море, жесткое, покрытое панцирем шевелящихся льдин. Эта видимость всего в двадцать – тридцать метров. Главное – выдержка и забыть обо всем, кроме работы. Прекрасная вещь – работа. Она никогда не выдаст. Сейчас будет самое сложное за весь перегон, последние мили перемычки. И недаром пришла «правительственная». Там, наверху, понимают, что настала пора подбодрить людей на всю катушку. Хорошие слова: «…умело и самоотверженно ведете вперед».

– Погибаем, но не сдаемся! – крикнул старпом. – Ни хрена не разберешь! Кажется, там, где зарево, – это «Микоян». Он с оста подошел…

– Сколько было до берега, когда туман спустился?

– Мили три.

– Эй, Вольнов! – крикнул Левин со своего мостика. – Я сейчас попробую малым вперед поработать, а когда моя корма с твоим носом поравняется, застопорю, и ты мне в борт форштевнем и разверни меня влево, понял?

– Понял! Там что – чистая вода есть?

– Темнеет немного что-то!

Оба говорили спокойно. Оба понимали, что теперь они чужие друг для друга люди. Их связывало покамест только одно – работа.

На «Седьмом» вспыхнул прожектор. Желтый узкий сноп света и дымный туман, стремительно несущийся сквозь него.

– Отведите прожектор! Слепит очень! – заорал старпом с полубака.

В отблесках прожектора Вольнов увидел на соседнем мостике Левина. Яков звякнул машинным телеграфом, перекинул рукояти на малый ход вперед.

– Василий Михайлович! – крикнул Вольнов старпому. – При первой