Медведь - Элина Спартовна Виноградова

направился в лес. Полина тяжело опустилась на траву, закрыла руками лицо и, наверное, плакала.

— Теперь будем ждать, — вздохнула Матрена.

— Только бы он его не нашел до темноты, — думала вслух Марина…

Глава 27

Наступил вечер, смеркалось. Марина хорошо знала это время, еще немного, и пришел бы Петр, как всегда бодрый, свежий, пахнущий лесом и рекой. Но не сегодня. Эту ночь он проведет там, в лесу, и возможно, она станет для него последней. Полина заметно волновалась, если Михаил не вернулся до сумерек, значит, его черед быть добычей…

В мучительном ожидании прошло два дня. Гости, да и сам лесничий уже истомились вынужденным бездельем. Каждую смену дня и ночи, то Марина, то Полина не находили себе места, обходя угодья вокруг дома, а Гаврилыч, да и дед Матвей уже несколько раз порывались кинуться в лес на поиски поединщиков, но Матрена их каждый раз останавливала, говоря, что еще не время…

К исходу третьего дня, когда все уже не знали, что и думать, собака лесничего словно взбесилась, схватила хозяина за штанину и с лаем и визгом потащила к лесу.

— Жулька, я понял, понял! — повторял Гаврилыч, еле поспевая за ней.

Следом припустили все. Пробежав с полкилометра, Жулька вывела народ на небольшую полянку, и все остановились. На траве лежало подобие человеческого тела, от запекшейся крови, налипшей на неё травы и грязи, ничего нельзя было разобрать. Все понимали, что это кто-то из них. Марина кинулась к нему, надеясь, что человек жив, и что это ее Петр. Матрена нагнулась, нащупала на шее артерию и, по-видимому, пыталась поймать пульс. Все вокруг замерли и старались не дышать, даже умная Жулька замолчала и больше не лаяла. Только счастливые птицы продолжали разноголосый концерт.

— Ребята, а ведь он, кажется, жив! — наконец, изрекла Матрена, оттянув верхнее веко и заглянув для верности раненому в глаз.

Лесничий и дед Матвей побежали к дому и, соорудив подобие носилок из всего, что нашлось под руками, вернулись на полянку. Всем миром аккуратно переместили раненого на самодельные носилки и понесли в избу.

Федор Гаврилович предоставил свою кровать ради такого случая, но Матрена попросила освободить стол и застелить на нем клеенку. Полина только охала и утирала слезы. Она не сомневалась, что это ее Михаил и всей душой желала, чтобы он выжил. Марина, если бы не знала, что оба мужчины похожи, как две капли воды, не сомневалась бы, что перед ними Петр. Но в любом случае, хотела помочь оставшемуся в живых.

— Хватит причитать, Полина, — строго приказала Матрена, — помогайте. Тело надо обмыть, тогда будут видны раны, а то, я не знаю, за что хвататься.

Лесничий достал из печи котел горячей воды. Приготовил два таза и разорвал на тряпки чистую простыню. Дед Матвей принес ведро воды из колодца, и женщины принялись за дело. От Полины толку было мало, ее тошнило, и она постоянно выбегала на воздух.

— В ее положении не удивительно, — посетовала бабка Матрена и освободила бедную женщину от тяжкой повинности. Но та не уходила, бестолково топталась рядом, то и дело, спрашивая Матрену, как он.

А он был никак, вроде и не мертв, но не скажешь, что и очень жив. Постепенно смывая запекшуюся кровь, женщины открывали все новые и новые раны и царапины, оставшиеся от медвежьих когтей и клыков. Марина ничего не спрашивала, только обмакивала тряпку в таз с теплой, тут же становившейся красной жидкостью. Ещё совсем недавно этот человек был здоров и крепок, обнимал и целовал её. Энергетика такой мощи исходила от этого тела, что хватило бы на нескольких человек. Третьего дня, вернее ночи она таяла в его горячих крепких объятьях. А теперь в этом теле едва теплиться жизнь, и неизвестно не потухнет ли окончательно. «Да и он ли это? Ну, конечно, это должен быть он! Иначе и быть не может, Пётр так хотел расставить все точки над i в своей жизни, так уверен был в победе. Иначе и невозможно, несправедливо, должен же он получить хоть капельку своего счастья, не всю же жизнь расплачиваться за отцовский грех. А, вдруг, несколько дней их любви и были той самой капелькой, а теперь всё!» — девушка гнала от себя эти сомнения, а Полина и не сомневалась, только причитала: «Миша, Миша…».

Дед Матвей менял воду, но она снова и снова становилась красной от крови. Матрена сосредоточенно оглядывала раны. Наконец, вся кровь была смыта, и они увидели во всей красе изувеченное тело. «Что он с ним сделал?! — думала Марина. Казалось, на теле раненого не было живого места, но обнадеживало то, что бабка Матрена активно взялась за работу. Она распаковала свою корзинку и начала доставать из нее какие-то баночки и кулёчки. Потом, выпроводила всех на улицу и колдовала дальше одна, без чужих глаз.

Деды, выйдя на воздух, принялись курить самосад, утопая в облаках табачного дыма. Полина все охала и ахала. А Марина без сил опустилась на завалинку и так сидела, мучаясь вопросом: «Кто же из них выжил?» Как бы она хотела, чтобы там, у бабки Матрены на столе лежал Петр.

Прошло много времени, все устали от томительного ожидания, а Матрена не спешила их позвать.

— Видно, плохи у парня дела, — тоном знатока изрек дед Матвей, — Васильевна никогда так долго не задерживалась.

— А ты почем знаешь? — спросил Гаврилыч, чтобы поддержать беседу.

— Так ведь, я при ней завсегда, когда на такие дела выезжаем. Всякого навидался. Ну, Матрена, скажу я тебе, попусту так долго возиться не стала бы, значит дело серьезное.

Время потеряло счёт, а все продолжали оставаться в гнетущем неведении, не зная, что и думать, но наконец-то дверь отворилась, и бабка Матрена разрешила войти. Раненый все так же лежал без сознания, но раны были зашиты и перевязаны, а тело приобрело живой оттенок.

— Матрена Васильевна, а что же он, в себя то, так и не приходил? — тоскливо поинтересовалась Полина.

— А это мы сейчас, — и бабка Матрена подожгла пучок травы, потом,

оставила его тлеть, и Марина ощутила уже знакомый ей сладковато-пряный дурманящий аромат. Но на этот раз выдержала и на воздух не побежала. Полина сначала терпела, потом, ей сделалось нехорошо, и она вышла на улицу. Когда Матрена разрешила проветрить комнату, Полина вернулась назад. Больной начал понемногу оживать, стало заметней его дыхание, порозовели щеки, потом, дрогнули веки, и он открыл глаза. Полина тут же кинулась к нему:

— Миша, Мишенька, — бормотала она, расправляя