Море света - Шей Шталь

и тушь размазана — она прекрасна. Наклоняюсь, не осознавая, что двигаюсь или почему я не могу отстраниться. Ее губы изгибаются в улыбке. Мой член пульсирует, впиваясь в молнию джинсов. Я представляю, как она стоит на коленях и смотрит на меня снизу вверх, пока мой член скользит в ее рот.

Бл*дь. Не думай об этом.

Джорни зажмуривает глаза, когда нас поглощает туман. Он поднимается от земли, словно дым, и я хочу что-нибудь сказать ей, но никакие слова не приходят на ум. Уголки ее губ дергаются из-за моего молчания, а затем она шепчет:

— Ты чертовски хорошо загладил свою вину. — Девушка поправляет футболку, нервно дергая за подол.

Мой член снова дает о себе знать из-за ее внезапной застенчивости. Может быть, я мог бы сделать все быстро. Развернуть ее, трахнуть у стены дома и уйти. Нет, я не пойду на это. И я не знаю почему. Приподнимаю бровь. Делаю шаг назад. Джорни ловит мой взгляд, ожидая, что я что-нибудь скажу. Тянусь за сигаретами, осторожно оценивая ее реакцию.

— Настолько хорошо, чтобы я мог увидеть тебя снова?

Господи боже. О чем, черт возьми, я думаю? У меня слишком много мыслей для того, чтобы просто использовать ее и уйти.

Наша близость разожгла мои чувства. Те, которые я похоронил задолго до встречи с ней. Я задыхаюсь, жажду сделать вдох, который не был бы наполнен пустотой. Ненавижу это чувство внутри себя. Будто с меня живьем содрали кожу, обнажив перед всем миром. Мне не нравится то, что я вижу, и ей тоже не понравится, когда она узнает, почему я здесь.

Джорни касается рукой моей груди. На ее лице появляется озорная улыбка, в то время как меня одолевает усталость.

— Я подумаю об этом. — Затем она уходит, оставив меня одного в темноте, мой член безумно тверд, а голова забита мыслями. Что, бл*дь, эта девушка сделала со мной?

Я стою в тишине, задаваясь вопросом: Насколько глубоко я увяз за последние дни?

Слишком глубоко.

ГЛАВА 10

Шаг — теоретическое расстояние, которое может пройти гребной винт за один оборот. Качка — колебательные движения носа и кормы судна.

(прим. пер.: pitch — переводится с англ. как шаг винта и качка судна).

Не спеша иду к дому отца по той же дороге, что и прошлой ночью. У береговой линии пузырится белая пена на шелковисто-черном фоне, мили холодного океана отделяют меня от гребаной реальности. Вода бьет меня по ногам, а я думаю о девушке, которую не могу выбросить из головы. Размышляю о том, что делаю, и как все это закончится.

Плохо.

Вдыхаю запах мокрого песка и соленого воздуха, понимая, что мне нужно покинуть этот город. Если я останусь… Нет, нет, я не могу даже думать об этом.

Атлас все еще не спит, он не находит себе места, волнуясь по поводу той школы, в которую я не хотел, чтобы отец его записывал. Хотя мне хочется наброситься на папу за то, что он не обращает внимания на то, чего хочу я, но радостное предвкушение Атласа остужает мой порыв.

— Папочка! — Сын бросается ко мне, обвивая руками мою шею. — Ты здесь. Я думал, ты уже уплыл.

Прижимаю его к себе, крепко обнимая крошечное тело. Он пахнет печеньем и грязью.

— Я отчалю утром, дружище.

Он отстраняется и смотрит на меня с хмурым выражением лица, его задумчивые глаза, такого же цвета, как и мои.

— Почему я не могу уплыть с тобой на этот раз?

Я взъерошиваю ему волосы.

— В другой раз. Нас не будет пару недель.

Атлас бросает на меня недовольный взгляд, но это ненадолго. Этого ребенка ничто не расстроит. Он такой же, как и его мама. Всегда счастлив, всегда легко прощает. Вспоминаю ее. На миг ее образ всплывает в моей голове. Ее улыбка. Ее голубые глаза. Думаю о ней в ожидании мук. Я знаю, что скоро на мои глаза навернутся слезы, а за ними последует боль. Но этого не происходит. Воспоминания проносятся сквозь меня, словно шторм, сметая все на своем пути и разбрасывая на многие мили.

Из-за угла появляется папа, на его груди пристегнут игрушечный пистолет, а в руках еще два. Атлас широко мне улыбается.

— Мне пора. Мы на задании. — Вырвавшись из моих рук, он преднамеренно шлепается животом на пол, а затем начинает ползти по-пластунски. Сын хихикает, спрятавшись за диваном.

Папа улыбается.

— Мне нравится, что он здесь, со мной.

Я фыркаю. Мне нечего ему сказать. Не тогда, когда Атлас рядом. Я знаю, что мой папа хочет наверстать упущенное. Я понимаю, он редко видел нас, когда мы были детьми, но это не значит, что я хочу, чтобы Атлас жил с ним постоянно.

Сын носится по дому и коридору, крича:

— Я никогда не лягу спать!

Ему пять. В его мире «сон» — это плохое слово.

Я иду на кухню и наливаю чашку кофе. Смотрю в окно. Ничего не вижу, кроме кромешной тьмы и своего отражения. Мешки под глазами, морщины в уголках, обветренное лицо… Мне не нравится то, что я вижу, но разве когда-нибудь нравилось? Был ли я когда-нибудь полностью доволен своей жизнью и решениями, которые принимал? Нет, такого никогда не было.

Провожу руками по волосам, желая разбить голову об окно. Может быть, почувствовав боль, мне станет легче. Я пережил невообразимые потери по сравнению со многими другими людьми. Боль, муки — ничто не сравнится с тем разрушением, которое я причиняю сейчас.

Папа заходит на кухню. Поворачиваюсь к нему лицом, скрестив руки на груди.

— Зачем ты сделал это? Я же говорил тебе, что не хочу, чтобы он знал.

Папа прекрасно понимает, о чем я говорю. Он медленно качает головой, сузив глаза.

— Он заслуживает знать.

Между нами повисает тишина.

— Нет, это не так. — Опускаю руки. — Это только все усложняет.

— Ты усложнил все, переспав с ней.

Папа никак не может знать, что я это сделал, это лишь его предположение. И он прав.

— Не вмешивайся, — предупреждаю я, ставя кофе на кухонный стол.

— Она знает?

Я замираю, мое сердце бешено колотится в груди. Слышу этот звук в своих ушах.

— Нет. — Иду по коридору в свою старую комнату, где сейчас обитает Атлас. Она не сильно изменилась с тех пор, как здесь спал я. Коробки со школьными альбомами Бэара до сих пор стоят в углу, а мои старые бейсбольные