Любимый враг - Мэри Брэддон

– Какая жалость, – сказал Фонс очень спокойно, – потому что я хотел подарить вам пару наполеондоров за какие-нибудь старые письма или другие документы, которые вы могли случайно найти среди того, что она выбросила, когда вы подметали комнаты.

– Все письма она разорвала на клочки и бросила в камин, – ответила горничная, – но была там одна вещь. Я ее подобрала, на случай, если леди приедет опять, и тогда бы я ей ее вернула.

– Да, всегда что-нибудь остается, – ответил Фонс, – хорошо, Мари, а что это такое?

– Фотография.

– Самой дамы?

– Нет, месье, молодого человека, pas grand chose.[23] Но если месье не пожалеет за нее сорок франков – портрет в его распоряжении, и я как-нибудь перенесу гнев мадам, если она вернется за фотографией и будет спрашивать.

– Pas de danger.[24] Она не вернется. Она из тех, кто странствует по миру и никогда не возвращается обратно. Так как это портрет не самой леди и может оказаться совсем без надобности для меня, мы можем сговориться на двадцати франках, ma belle.[25]

Горничная хотела было поторговаться, но, когда Фонс, пожав плечами, положил двадцатифранковую монету на стол и отклонил дальнейшее препирательство, она опустила монету в карман и отправилась за фотографией.

Карточка была самого маленького размера из всех возможных, из тех, что называют «карликовыми». На ней в полный рост был запечатлен молодой человек. Снимок выцвел, был запачкан и вставлен в кожаную рамку, когда-то красную, но теперь захватанную до черноты. «Клянусь Юпитером», – пробормотал Фонс, – «это лицо мне кого-то напоминает». Да, лицо ему было знакомо, оно возникало из толщи воспоминаний, но он не мог отождествить его с владельцем, соотнести с кем-нибудь из тех, чью внешность сохранила его профессиональная память. Фонс вынул портрет из рамки и посмотрел на оборотную сторону, где нашел то, что ожидал. Такие женщины всегда что-нибудь пишут на память на таких карточках: «Сан-Ремо. Бедняга Тони. 22-ой ноябрь, 88».

«22-ой ноябрь» и явно не знающая уроков правописания надпись, разбежавшаяся по всему крошечному пространству карточки, тоже позволяли судить о стилистике автора.

«Бедняга Тони», – размышлял Фонс, задумчиво дымя папиросой и глядя на фотографию, которую зажал стоймя между двумя подсвечниками, – кто же этот Тони? Человек светский, судя по фасону и покрою одежды и чему-то такому в выражении лица, что присуще только людям, получившим хорошее воспитание, чему-то лишь им свойственному, чего нельзя ни отрицать, ни описать. «Бедняга Тони» был в Сан-Ремо и, безусловно, приговоренный докторами к смерти, потому что ее печать сквозила в каждой черте лица. Очевидно, чахоточный. «Бедняга Тони!» И эта женщина была с ним в Сан-Ремо, спутница обреченного человека, полутрупа. А она была тогда, наверное, в расцвете красоты, великолепное создание! Интересно, любила она тебя, была честно, искренне к тебе привязана? Да, наверное, потому что рука, выводившая надпись, явно дрогнула. «Бедняга Тони!» А вот и чернильное пятно, расплывшееся на дате; очевидно, здесь капнула слеза. Ну что ж, если не удастся выследить ее в Лондоне, я смогу узнать кое-что о ее прошлой жизни в Сан-Ремо и выяснить, кто она такая. Но кто же этот Тони? Мне положительно знакомо это лицо. Возможно, подсознательное действие мозга поможет вспомнить», – решил Фонс. Но глубокий сон, в который он погрузился, утомленный долгим путешествием, никак не повлиял на подсознание, и когда на следующее утро Фонс вкладывал фотографию в бумажник, он был в том же затруднении, что и накануне: он не знал, кто этот человек. Только несколько часов спустя в каюте парохода, «на груди океана», лежа без сна, но совершенно освободивший мозг от посторонних мыслей, он внезапно вспомнил, словно в озарении, кто такой был Тони. «Сэр Хьюберт Уизернси, – сказал он про себя, садясь в койке и хлопнув ладонью по лбу – вот это кто! Я встречал его в Лондоне лет 10 назад, баронет из Йоркшира, у него были поместья в Вест Райдинге, слабовольный юноша со страстью к развлечениям, завсегдатай призовых состязаний – бокса и тому подобное, устраивавший вечеринки для спортивного люда и тративший на него свои деньги. Бедняга, рожденный словно для того, чтобы стать легкой добычей разных мошенников и распущенных женщин».

Фонс вспоминал время десятилетней давности, оно казалось странно отдалившимся, больше из-за перемены в идеях и модах, причудах и глупостях, чем из-за промежутка, исчисляемого годами.

Он рыскал в памяти, пытаясь вспомнить женское имя, с которым молва связывала бы безумства сэра Хьюберта Уизернси, но тут память ему отказала. У него никогда не было деловых отношений с этим молодым человеком, и, хотя он знал все городские сплетни, Фонс старался запоминать только те досужие разговоры, которые касались его клиентов. Одним молодым глупцом, шествующим по тропе удовольствий, больше или меньше – это для Фонса не имело значения. Осведомленный теперь о знакомстве с ним миссис псевдо-Рэндалл, он был уверен, что легко все разузнает о ней в Лондоне, где всегда начинал сбор информации, прежде чем отправлялся в столицы других стран.

ГЛАВА 9

Вернувшись в город, Фонс послал леди Перивейл письмо с кратким изложением результатов своей поездки. Теперь она может не тревожиться. Он найдет женщину, которая похожа на нее. Он идет по следу, и успешное завершение дела только вопрос времени.

Грейс прочла письмо Сьюзен Родни, которая в тот вечер у нее обедала. Теперь Грейс была в гораздо лучшем настроении, чем раньше, и Сью радовалась перемене, не подозревая о ее причине. Когда леди Перивейл вышла из ее дома в ту субботу, Сью удалилась в свою собственную берлогу в задней половине дома, откуда не было видно экипажа, стоявшего напротив входа в парк. Не знала она и о разговоре, случившемся в парке. Подруга, которая почти ничего от нее не скрывала, в этом отношении проявила сдержанность, и Сью приписывала хорошее настроение леди Перивейл ее безусловной вере в способности сыщика Фонса.

Лондонский сезон близился к концу. Белый бал леди Морнингсайд имел успех. Она пригласила самых хорошеньких, белые платья только подчеркивали их красоту, а масса глоксиний в холле, на лестнице и в столовой вызвала всеобщее восхищение. Но лондонский сезон заканчивался. Поклонники Гомбурга и приверженцы Мариенбада собирались в путь, а некоторые уже уехали. – Любители яхтенного спорта сновали по магазинам, закупая снасти и модные туалеты для регаты, любители охоты уже начали поговаривать о своих болотах и дичи.

– Сью, мы обязательно должны куда-нибудь поехать, – сказала Грейс, – даже ты можешь выкроить время для отдыха, где-нибудь на расстоянии часа езды от Лондона, и можешь быть уверена, что, пока я занята своим делом, я тоже никуда далеко не уеду. Ты поедешь со мной, Сью, да? А то я начинаю уставать от одиночества.