Войны некромантов - Андрей Дашков

...Первые языки пламени лизнули сложенный из поленьев пьедестал и потянулись вверх. Дерево было влажным, и от него повалил дым, выедающий глаза. Рильке отступил подальше – туда, где тесным полукругом стояли рыцари генерального капитула, слепо доверявшие ему. Возможно, на свою беду... Он бросил взгляд на обреченных четвероногих, для которых все должно было закончиться в эту ночь. В его ожесточившемся сердце не осталось места для жалости – одна только ненависть к миру, в котором он жил. Хорошо еще, что среди приговоренных не было Нены... Он шептал проклятия, и ранние зимние сумерки сгущались над святилищем.

Вскоре ярко запылал костер. Тьма вокруг наступила почти сразу же, словно кто-то накрыл ущелье огромной ладонью. Ликантропы выглядели жалкими и потерянными в чреве природного храма с каменными стенами и призрачной крышей из воздуха и спиралей дыма... Замкнулся круг рыцарей, все так же молча и неподвижно стоявших возле огня, – настороженных, мрачных, подавленных мракобесной суетой, не понимавших и половины происходящего.

Рильке и сам не понимал до конца, чем может закончиться ритуал. Он начал читать «Книгу Адуат»[6] задом наперед – способом, почерпнутым из того же манускрипта. Его голос звучал, как мольба, обращенная к кровожадным демонам стихий. «Тьмы первичной конец, света начало...» – бормотал Райнер, но в сердце его не было подлинной веры.

Он читал, издавая извращенные вибрации, и тени мертвых тоже двигались в обратном направлении: ужасным путем из чистилища в трясину нового зла, от покоя – к неприкаянности, из вечных убежищ – к полуголодному бродячему существованию. На той дороге их пожирали демоны, и они становились демонами; их пронизывали кошмары, и они воплощались в кошмары; а откуда-то из невероятно далекой и непостижимо близкой пустыни приближался ОН – хозяин запредельных пространств...

Тело Рильке сотрясала судорога. Он почти кричал, рискуя в любую секунду откусить себе кончик языка: «...Просветлен кто, того душу пожрет не крокодил...» Он дошел до Второго Часа «Книги Адуат». Несмотря на то, что холод замораживал его спину, с его головы катились капли пота, а лицо было обожжено пламенем... Внезапно он замолк, увидев волков, поджавших хвосты по ту сторону огня. Их глаза злобно, затравленно сверкали. Райнер понял: еще немного – и будет драка, после которой не выживет никто. Он заорал, разбудив в своих рыцарях фанатичных убийц...

По его приказу волков прикончили топорами. Затем подняли на копья тела четвероногих, зараженных монахом, и бросили их в костер. Сразу же остро запахло паленой шерстью и горелым мясом. Живые волки выли за пределами освещенного круга страшнее, чем ветер. Жирный дым повалил в небеса. Черные сгустки теней пожирали пламя...

Настал черед белой кобылы. Ее подтянули на аркане к костру и подрубили ноги. Кобыла упала мордой в огонь, и Райнер с содроганием увидел, как от нее отделяется полупрозрачная тень. Самым странным было то, что тень принадлежала не животному, а человеку... Рильке оглянулся на рыцарей генерального капитула, кутавшихся в отороченные мехом мантии, словно хотел утвердиться в том, что и они видели нечто необычное. Однако их глаза были пусты и отражали только слепящее пламя...

Тогда вдруг заговорил доминиканец. Его Ка ненадолго вернулась в тело, порабощенная вибрациями Рильке. Речь монаха напоминала ржавое воронье карканье. Гниющие голосовые связки рвались, издавая хриплые звуки. Из-за этого, да еще из-за волчьего воя и треска горящей древесины Райнер разобрал только несколько слов: «...брат Эрвин... инквизитор Его Святейшества... полномочия... искоренять ересь... князь тьмы... четвероногие слуги...» Проклятия... Анафема... Проклятия... Гроссмейстер жестом приказал рыцарям пошевеливаться.

Доминиканца тоже подняли на копья и водрузили на пылающий пьедестал. Дым, валивший от почерневшей лошадиной туши, окутал его липким облаком. Вскоре занялась и его ряса. У Рильке уже не осталось сил продолжать мессу. Он молча смотрел, как от ладоней монаха отваливаются скрюченные пальцы, как оплывает восковое лицо, как, искрясь, сгорают волосы. На жуткой, бесформенной голове еще шевелились губы, а из розового колодца рта исторгались потоки слов, похожие на задушенное рычание.

Райнер знал некоторые из них. Давным-давно церковники заставили его выучить их наизусть. Доминиканец, сжигаемый на костре, с необъяснимым усердием читал «Divini redemptoris»[7] – читал монотонно, без всякого выражения, словно испорченная кукла...

Костер вдруг изверг из себя вулкан багровых искр. Воющие волки в ужасе шарахнулись в стороны. Рильке и другие тевтонцы невольно закрыли руками лица. Когда Райнер убрал руки, собственный стон показался ему оглушительным.

Огромная ослиная голова свесилась в ущелье из темноты – вынырнула из опрокинутого болота неба, затянутого пеленой дыма. Голова была зловонной, и держалась на длинной драконьей шее; изо рта капала кипящая слюна, шерсть топорщилась иглами дикобраза, в глазном яблоке, достигавшем в диаметре размера винной бочки, неподвижно застыла маленькая пронзительная точка зрачка...

Доминиканец пронзительно закричал, словно боль только что добралась до его мозга: «Освободи меня, Господи, от вечной погибели!..»

Зубы, похожие на могильные плиты, сомкнулись на шее монаха, перекусив ее легко, будто травинку. Голова брата Эрвина исчезла в бездонной ослиной пасти, и после этого Рильке впервые увидел, как сущность Ка, связывающая душу и тело человека, покидает его...

Тень постепенно принимала очертания человеческой фигуры, мало похожей на тощего доминиканца. Она была почти квадратной, с приплюснутой головой и короткими пухлыми ручками. Темный сгусток некоторое время был виден удивительно отчетливо, почти так же отчетливо, как само охваченное пламенем тело...

Ослиная голова снова появилась из-за пелены, и на сей раз зубы схватили труп кобылы, превратившийся в кусок обгоревшего мяса. Костер запылал с предсмертной силой. В ярком свете Райнер увидел, что четвероногие в панике бросились прочь из ущелья. Среди них была его самка Нена, бежавшая без оглядки и, похоже, забывшая о нем.

В отличие от волков, Рильке был парализован ужасом. Кроме того, его приковала к месту абсолютная убежденность в том, что спрятаться от ЭТОГО невозможно...

Какая-то сила еще удерживала обезглавленный труп монаха в вертикальном положении. Тень окончательно отделилась от него и стала приближаться к гроссмейстеру ордена. Края ее были полупрозрачны, но в середине тень казалась непроницаемой и заслонила собою огонь. Рильке увидел узкие красноватые глаза и лицо, будто вылепленное из серой глины. Он понял, что тень – чужая, принадлежит не монаху, а кому-то другому, освободившему для своей Ка сосуд из умирающей плоти...