Знахарь-2 или профессор Вильчур - Тадеуш Доленга-Мостович

— Я не верю этому.

— Я постараюсь убедить вас.

— Каким образом?

— У вас начата большая работа о новообразованиях…

— Не столько начата, сколько заброшена. Уже год я в нее не заглядывал. Нет многих материалов. Следовало бы собирать их, заниматься поиском, классифицировать, но, признаюсь вам, делать это у меня нет никакого желания.

— Я буду помогать вам и займусь этим.

— Это было бы подарком с вашей стороны. Но вы хорошо знаете, панна Люция, что я такой жертвы принять не могу.

— Но это никакая не жертва. Выделите мне за работу часть авторского гонорара или, например, поместите рядом со своей фамилией мою: "При сотрудничестве доктора Люции Каньской", а это немало.

После многих настойчивых просьб Люции Вильчур, хотя и неохотно, согласился, наконец, и уже на следующий день они начали работу. Она приходила обычно в послеобеденное время. Вместе приводили в порядок рукопись, отмечали недостатки, выписывали из специальной литературы библиографию. Вечером они разговаривали за кофе, после чего Люция прощалась с профессором, чтобы на следующий день снова появиться с кипой статей или книг, подобранных в библиотеке.

Работа продвигалась с трудом. Вопреки предсказаниям Люции, депрессия Вильчура не проходила. Не раз откладывал он перо и впадал в многочасовые раздумья, после которых был уже не способен не только работать, но даже и разговаривать с Люцией.

Однажды она застала его пьяным. Она была близка к отчаянию, но храбрилась и продолжала упорно верить, что что-нибудь произойдет, что поменяется ситуация, изменится настроение Вильчура.

Так прошли два месяца. Время Люции проходило между клиникой и работой с профессором, а также в поисках работы в каком-нибудь другом месте. Хотя со стороны профессора До-бранецкого она не испытывала по отношению к себе ожидаемых ею ранее притеснений, однако чувствовала она себя там скверно. Внешне в клинике все шло по-старому: никаких перемен, никаких передвижений. И все-таки атмосфера была совершенно иной. Более эмоциональные, а к ним относилась Люция, ощущали это на каждом шагу. Фамилию Вильчура здесь никто никогда не упоминал. В этом молчании выражался как бы стыд, что вот так легко отреклись от него, выбросили его, забыли.

С Кольским она встречалась значительно реже. После их последнего, резкого разговора он не пытался вернуться к той теме, хотя не изменил своего отношения к Люции. О личных делах не говорили вовсе. Поэтому он не знал о ее работе с профессором Вильчуром. Не знал он и о том, что она ищет другую работу. Лишь однажды, когда мимоходом после разговора с Добранецким он сказал, что в клинике ее по-прежнему уважают, она коротко бросила:

— Меня это не интересует.

По существу, это должно было ее интересовать. В Варшаве было много врачей, и найти место не представлялось возможным. Она обошла уже десятки учреждений — и все безрезультатно. Записывали ее адрес, телефон и обещали сообщить, как только появится вакансия.

Наступил март, а с ним в тот год ранняя весна. На улицах появлялось все больше нарядных женщин и мужчин в костюмах. На деревьях распускались первые почки, некоторые кусты уже слегка зазеленели.

В то же время Люция не могла не заметить, что профессор с каждым днем становится все более мрачным и плохо выглядит. Она решила вытаскивать его на прогулки. Вначале он не хотел об этом и слышать, но, наконец, согласился при условии, что будут выходить вечерами, минуя те районы, где могли бы встретить знакомых.

— Сейчас, наверное, в деревне красиво… Вы встречали весну в деревне?

— Смутно припоминаю с детских лет.

— Вы много потеряли. Весна в деревне… Пахнет земля, вы понимаете? Земля пахнет и

воздух пахнет! Птицы… Много птиц. Озабоченные, занятые, летают, чирикают, спешат, таскают какие-то стебельки, соломки, кусочки мха… А жаворонки высоко в небе!.. И коров выгоняют на пастбище… Небо такое светло-голубое… Таких несколько весен я провел в далеких приграничных областях на Беларуси… Вы бывали там когда-нибудь?

— Нет, никогда.

— Тихий, красивый край. Равнина мягко переходит в холмы, между которыми лежат озера, густые леса с перелесками из можжевельника и орешника, хаты, крытые соломой… не все: у более состоятельных — гонтом или дранкой, а в общем — беднота. Бедные простые люди… Добрые люди. Вот, жаль, что не вспомнил об этом, когда разговаривал с Емелом. Он утверждал, что все люди злые. Но он говорил о городе. Узнал бы он тот край, познакомился бы с теми людьми… Может быть, он и прав. Город — это чудовище. Отделил человека от земли асфальтом и бетоном. Откуда ему черпать чувства? Чувства идут из земли, как все живительные соки. В городе они высыхают, дробятся, превращаясь в пыль, остается только мозг, разгоряченный борьбой за быт, мозг, который не способен мыслить, а только ком-би-ни-ро-вать! Планировать какие-то махинации, чтобы побыстрее, побольше, похитрее! Человек не видит себя, не видит света. Посмотрите на эти дома. Они закрывают горизонт, окружают нас со всех сторон… Остаются лишь маленькие отверстия, как бы тоннели, по которым мы можем выбраться изнутри этого чудовища. Сколько шоссейных дорог, сколько железнодорожных путей…

Он задумался, а спустя некоторое время продолжал:

— Есть на границе такой маленький городок, под названием Радолишки. Несколько улочек, небольшой костел, деревянная церковка и одна или две тысячи жителей. Через Радолишки проходит широкий тракт, обсаженный старыми березами; березы толстые, сучковатые, искривленные, кора у них шероховатая, потрескавшаяся от старости. Тракт вроде мощеный, но осенью и весной стоят на нем лужи, а летом ветер подымает облака пыли. За городком тракт поворачивает на юг, и уже через несколько минут вдалеке виднеется мельница, мельница старого Прокопа Мельника. Мельница водяная, стоит над тремя прудами. Один пруд большой, густо обросший молодыми ивами и лозами, второй поменьше в форме как бы лотка. Берега пологие, луг спускается почти к самой воде, дно в пруду песчаное, там женщины на доске вальками стирают белье, а на другом берегу, где буйно разрослась ольха, купаются… Но это уже после праздника святого Яна. Там верят, что купание раньше этого праздника может повредить здоровью… Зато нижний пруд круглый, точно его кто-то циркулем вымерил. Здесь купают коней и поят скот. С шумом обрушивается каскад пенящейся воды, а сверху слышится неустанный рокот жерновов. В прудах плавают гуси, утки, иногда сядет на воду чирок, или лебедь перелетный, или нырок. Мельница Прокопа Мельника… Добрые, простые люди. Три года я не был там. О, там, конечно, помнят меня. Для них я не был ненужным человеком. Для них я не был помехой…