По ту сторону зимы - Исабель Альенде

были невинными детьми, но росли в нищете, беззаконии, и у них не было других героев для подражания. Ты видел, сколько детей просят милостыню? А сколько их стоит вдоль дороги и продает шприцы и бутылки с водой? Или роются в мусорных баках и ночуют в непогоду вместе с крысами?

— Видел. Нет в этой стране ничего такого, чего я не видел.

— В банде они, по крайней мере, не голодают.

— Насилие — результат непрерывной войны с бедными. Двести тысяч коренных жителей уничтожены, пятьдесят тысяч исчезли, полтора миллиона человек перемещены. Страна небольшая, сосчитай, сколько это означает в процентах. Ты еще очень молода, Нурия, и многого не знаешь.

— Не надо меня недооценивать. Я прекрасно знаю, о чем ты.

— Солдаты совершали страшные вещи по отношению к таким же людям, как они сами, той же расы, того же класса, живущим в такой же нищете. Они выполняли приказ, это понятно, но делали это, одурманенные самым страшным наркотиком: властью, позволяющей безнаказанно творить все что угодно.

— Нам с тобой повезло, Бенито, нам не довелось попробовать такого наркотика. Если бы у тебя была власть, дающая безнаказанность, ты бы обрек виновных на те же страдания, которым они подвергли своих жертв? — спросила она.

— Думаю, да.

— И это несмотря на то что ты священник и твой Бог велит прощать.

— Мне всегда казалось, что «подставь другую щеку» — ужасная глупость, в результате получишь еще одну оплеуху, только и всего, — ответил он.

— Если уж ты охвачен жаждой мести, представь, что испытывают простые смертные. Я бы кастрировала без анестезии насильников Эвелин.

— У меня на каждом шагу разлад с христианскими ценностями, Нурия. Я — баск, грубый, как и мой отец, да упокоится он с миром, и я так скажу: родись я где-нибудь в Люксембурге, возможно, я бы не возмущался.

— Побольше бы таких возмущенных в нашем мире, Бенито.

Это был давнишний гнев. Священник много лет старался его побороть, полагая, что в его возрасте, после того, что он пережил и увидел, нужно примириться с реальностью. Однако с годами он не становился ни более мудрым, ни более мягким, мятежный дух только возрастал. В юности он бунтовал против правительства, военных, американцев, всегда против богачей, а сейчас был непримирим к полиции и коррумпированным политикам, наркоторговцам и наркодилерам, к гангстерам и прочим, кто был виноват во всех бедах. Он провел в Центральной Америке тридцать шесть лет, с двумя перерывами: один — когда его отправили на год в Конго в виде наказания, другой — когда он вернулся на несколько месяцев в Эстремадуру[15], чтобы искупить грех гордыни и усмирить страсть к справедливости, после того как в 1982 году был арестован. Он служил церкви в Гондурасе, Сальвадоре и Гватемале, эти страны теперь называют Северным Треугольником, и насилия там больше, чем где бы то ни было в мире, кроме тех мест, где идет война, но за все эти годы так и не научился смиряться с несправедливостью и неравенством.

— Трудно, наверное, быть священником с твоим характером, — улыбнулась она.

— Обет послушания — ноша в тысячу тонн, Нурия, но я никогда не сомневался ни в моей вере, ни в моем призвании.

— А обет безбрачия? Ты когда-нибудь влюблялся?

— Каждую минуту, но мне помогает Бог, и все быстро проходит, так что не пытайся меня соблазнить, женщина.

После того как она похоронила Андреса рядом с братом, бабушка приехала в больницу к внучке. Падре Бенито отвез их в дом своих друзей, в Солола, — там они были в безопасности, — до тех пор, пока Эвелин не оправится, а сам стал искать надежного койота, чтобы переправить ее в Соединенные Штаты. Рука у нее была на перевязи, а при каждом вздохе в груди, между ребер, возникала мучительная боль. Она очень похудела со времени смерти Грегорио. За эти месяцы ее девичьи формы исчезли, она была худенькая и слабая, и казалось, любой сильный порыв ветра может унести ее на небеса. Она ничего не рассказывала о том, что произошло в ту кошмарную Страстную субботу, а лучше сказать, она вообще не произнесла ни слова с тех пор, как очнулась на матраце, в фургоне Бенито. Оставалось надеяться, что она не видела, как зарезали ее брата, поскольку была без сознания. Доктор Кастель велела, чтобы все воздержались от вопросов; девочка была травмирована, необходимы были покой и время, чтобы она восстановилась.

Прощаясь, Консепсьон Монтойя спросила у доктора, не беременна ли ее внучка, как это произошло с ней самой: когда она была совсем юной, ее изнасиловали солдаты; Мириам была дитя насилия. Каталонка заперлась с ней в туалете и тихонько сказала, чтобы она насчет этого не беспокоилась, потому что она дала Эвелин таблетку — американское изобретение, — чтобы избежать беременности. В Гватемале эти таблетки запрещены, но об этом никто не узнает. «Говорю это вам, сеньора, чтобы вы не вздумали прибегнуть к каким-нибудь домашним средствам, девочка и так достаточно настрадалась».

Если раньше Эвелин заикалась, то после того, что с ней произошло, она просто перестала говорить. Она часами лежала в доме друзей падре Бенито и совсем не интересовалась такими новшествами, как водопровод, электричество, два туалета, телефон, а в ее комнате еще и телевизор.

Консепсьон чувствовала, что врачам не подвластна эта болезнь немоты, и решила действовать сама, прежде чем недуг пустит корни и прорастет до костей. Едва девочка стала держаться на ногах и дышать, не испытывая острой боли, она распрощалась с добрыми людьми, давшими им приют, и отправилась вместе с ней в Петен, в трудное и долгое путешествие в тряском микроавтобусе, чтобы добраться до Фелиситас — шаманки, целительницы и хранительницы традиций майя. Она была знаменитостью, люди ехали к ней из столицы и даже из Гондураса и Белиза[16], — посоветоваться по поводу здоровья и судьбы. Ее показывали по телевизору и сообщили, что женщине исполнилось сто двенадцать лет и она старше всех на земле. Фелиситас этого не опровергала, хотя все зубы у нее были целые, а по спине спускались две толстые косы; слишком много зубов и волос для такого возраста.

Целительницу было нетрудно найти, поскольку все ее знали. Она не удивилась их приходу: Фелиситас привыкла принимать души, как она называла своих посетителей, и приветливо пригласила их в дом. Она была убеждена, что деревянные стены, земляной пол и соломенная крыша дышат и думают как живые; она разговаривала с ними, спрашивая совета в наиболее трудных случаях, и они отвечали ей в ее