Труба Иерихона - Юрий Никитин

Яузов прервал с другого конца стола:

– Да какая вам разница! Они все чечены. Татары, башкиры, хохлы… Россия издыхает, как издохло ее православие, да простит меня Степан Бандерович, как издох наступательный дух… да простит Виктор Александрович… Гм, что это я? У меня танков немерено, а я тут заизвинялся перед штатскими…

В кабинет заглянула Марина. Глаза ее были круглые, как у совенка.

– Платон Тарасович, – позвала она свистящим шепотом. – Платон Тарасович, к вам Кириллов по неотложному делу!

Кречет рыкнул неприязненно:

– Все дела неотложные. Зови.

В кабинет вошел и остановился у порога подтянутый военный с седыми висками. Чем-то он был похож на Сказбуша, хотя Сказбуша я никогда не видел в военном кос­тюме.

– Платон Тарасович, – сказал он настойчиво, – я чувствую себя последней свиньей, прерывая ваш отченаш, но нам срочно надо установить дополнительную защиту этого кабинета…

Кречет насторожился:

– Что случилось? Шпиона поймали?

– Еще нет, – сказал военный.

– Поймаем, – пообещал Яузов и кровожадно посмотрел на Когана.

– В Детройтской лаборатории, – сказал Кириллов, – создали одну хитрую штуку… Могу принести подробное описание, если вам нужно, но, говоря коротко, новая аппаратура способна… в принципе взломать защиту этого здания.

Коган присвистнул:

– Быстро работают ребята.

– Наши не уступают, – ответил Кириллов холодновато. – Мы разработали защиту еще до того, как они закончили свою лабуду. Вчера они приступили к сборке опытного образца. Значит, пора поставить защиту. Мы уже экранировали здание напротив. Если вы прерветесь часа на три… или на это время переберетесь туда, мы здесь все оборудуем в лучшем виде!

Мы переглядывались, Кречет в некотором раздражении поднялся:

– Даю час. А пока переберемся в серый зал. Мы как-то там уже заседали.

Каменные плиты мостовой хмуро блестели, воздух был влажный и прохладный. Дождь еще чувствовался, но тучи раздвигались, похожие на громадные грязные льдины в ледоход.

Телохранители разбежались во все стороны, затерялись среди туристов. По территории Кремля бродили с предсказуемостью броуновских частиц пестрые группки под руководством гидов, хватало и одиночек. На нашу группку почти никто не обратил внимания. Мы прошли почти половину пути к зданию напротив, когда кто-то узнал, завопил, в нашу сторону ринулась целая толпа.

Правда, несколько туристов тут же проскользнули вперед, ухватились за руки. Мы торопливо двигались к цели, но Кречет начал останавливаться, пожимал протянутые руки. Крепкие парни, что маскировались под туристов, обливались потом, удерживая туристов и одновременно стараясь углядеть злоумышленников.

Действительно, нелепость, хмуро подумал я. Какие деньги ухлопаны, чтобы обезопасить здание, чтобы сохранить в секрете передвижения президента по стране, а здесь – только протяни палку и стукни отца народа по голове. Правда, его голова и удар кувалды выдержит, но можно ткнуть отравленным шилом…

– Господин президент, – вопила одна женщина, – будет ли ревизия этой наглой прихватизации? Ведь эти мерзавцы присвоили себе заводы, рудники…

Кречет с глубоким сочувствием смотрел на изможденную женщину, интеллигентную, с одухотворенным и рано постаревшим лицом.

– Как человек, – ответил он, – я на вашей стороне… Всех бы этих мерзавцев к стенке! Но я, увы, президент. Мне сейчас важнее оздоровить всю страну. К сожалению, я пришел к власти, когда эта прихватизация уже завершилась. Так что если эти энергичные прихватизаторы сумеют наладить дело, платить вам высокую зарплату, выпускать добротную продукцию… то так ли уж вам важно, кто приватизировал ваш завод? Один мерзавец или другой? Как вы их различаете?.. Ну, может приватизировать и честный человек. Допускаю такую возможность. Но если этот честный не сумеет справиться с заводом, то не лучше ли… словом, не лучше ли такой человек, который сумеет? Это сейчас он может бесконтрольно… или почти бесконтрольно набивать свои карманы, но завтра, когда система налогового контроля будет работать как часы, его доход станет ненамного выше вашей зарплаты. А ведь это для вас самое главное, правда?

Туристы зашумели:

– Правда!..

– Верно!

– Пусть и они поголодают!

– Гады они все!

– Да здравствует президент Кречет, народный президент!

Сквозь толпу усиленно пробивался турист с любительской телекамерой на плече. Еще издали закричал:

– Телекомпания «АСТ-Армада»!.. Господин президент, уважаете ли вы верующих людей?

Кречет поморщился, кивнул Коломийцу:

– Слушай… Я понимаю, что президент должен быть вежливым и корректным, особенно с прессой, ибо пресса – власть над дураками, а дураков в любом народе большинство… да и голосовать дуракам все еще разрешают… Но уж слишком больших идиотов стали запускать с телекамерами!

– А что? Что он сказал? – всполошился Коломиец.

– Он спросил, уважаю ли я людей в серых костюмах. Или что-то подобное. Как будто серые костюмы не могут носить как порядочные люди, так и мерзавцы. Убери!

Коломиец сделал повелительный знак белой рукой, но корреспондент был битый, стреляный, завопил, отбиваясь локтями от дюжих парней охраны:

– Вы предали православие!.. Вы противник истинно славянской духовности!..

Кречет молча двинулся дальше. Поверх плеч охраны тянулись руки, он пожимал, я шел следом, готовый закрыть его своим телом, сердце билось часто и сильно.

Один из туристов прокричал предостерегающе:

– Господин президент! Вас любят, но нельзя же на противозаконные действия отвечать противозаконными…

Кречет остановился, голос его грянул злой, могучий, словно выстрелило танковое орудие:

– Почему?.. И что это вообще – закон? Закон все­мирного тяготения – понимаю! Он всегда одинаков. Ему ­плевать на смену режимов, религий, идеологий. А юридические законы, которые приняли при предыдущем самодуре… нехорошо, говорят, так отзываться о предшественнике… хотя почему? Эти законы не работали при нем, а только вредили, а сейчас будут только те действия… законные или противозаконные… которые на пользу России!

– Но нельзя же, – пролепетал интеллигент, – нарушаются законы… Нужна буква закона, нужна!..

– Я занимаюсь страной, – отрезал Кречет. – Да, пусть меня назовут чудовищем! Пусть по моему приказу расстреляют… или хотя бы пошлют на каторгу юнца, который всего лишь отнял сумочку у старушки. Но зато по всей России перестанут нападать на беспомощных старух и стариков.

– Это с одного разу? – спросил интеллигент безнадежно.

Я заметил, что на Кречета смотрит все же как на «своего» президента, с которым можно не только спорить, дискутировать, но за которого стоит и воевать. И если бы этот президент был не чересчур крутым, то он был бы ну совсем правильным президентом…

– Ну, – сказал Кречет обозленно, – пусть поставят к стенке двух-трех. Да хоть десяток! Зато всей стране будет и безопаснее, и чище. Жить в страхе будут только те, кто вот так… Говорят, что, когда злой диктатор приходит к власти, он начинает свою деятельность с наведения чистоты в общественных местах. Вот я этот мерзкий гад! Надо бы еще указ, что тех, кто будет гадить в подъездах, тут же в лагеря! Работу им найдем. А остальному населению гарантируем, что они уже никогда не вернутся гадить и пакостить.

Интеллигент отшатнулся в ужасе, что именно он натолкнул президента на такую бесчеловечную идею.

Мы уже поднимались по широким мраморным ступеням, я, как мог, закрывал Кречета спиной. Глупо, конечно, моя жизнь намного ценнее, я – футуролог, творец, генератор идей, а этот генерал-президент всего лишь инструмент, но мы живем в дикое время, сейчас человек с большой дубиной и громким голосом важнее мудреца…

– Господин президент! – донесся женский крик из-за плеч охраны. – Господин президент!

Перед Кречетом уже распахнули дверь, но он обернулся, мужчина не может не откликнуться на женский вопль, я отодвинулся.

Женщина с усталым лицом и заплаканными глазами протиснулась ближе, дальше не пустила охрана, закричала плачущим голосом:

– Господин президент!.. Господин президент!.. Что мне делать, господин президент?..

Кречет спросил сочувствующе:

– У вас беда?.. Тогда вы не одиноки.

– Но у меня сын погиб! – прокричала женщина. – У меня единственный сын погиб в этой проклятой Чечне!.. Кто мне теперь в старости подаст кружку воды?.. Что мне делать?..

Наступила тишина, вся наша группа застыла, будто скульптурная композиция, вырезанная из мрамора. Прошлый президент в таких случаях тут же обещал взять дело под личный контроль, просителю или просительнице тут же выделялась немалая сумма…

Кречет сказал тяжело:

– Что сказать?.. Что ни скажи, но погибшего сына матери не вернешь. Но я знаю, как боль и трагедию можно было бы… смягчить. Мы в кабинете только что смотрели жалобы чеченских матерей, у которых погибли сыновья… Вон некая Фатима напечатала письмо в газете о своем горе, у нее погибли три сына… Об этом написали все наши газеты. Но умолчали о том, что у нее осталось еще пятеро! Простите, я говорю, видимо, очень жесткие слова… Я вообще очень жесткий человек. Сейчас не место такое говорить, но у меня не будет возможности это сказать снова… так что вот вам простая жизненная арифметика: когда родители по эгоизму или себялюбию ограничиваются одним ребенком, они рискуют, что даже вне зависимости от войн и катастроф некому будет подать стакан воды в болезни, некому отвезти в больницу, некому поправить подушку, некому окружить любовью и заботой!