Волк Севера (ЛП) - Дункан M. Гамильтон

'Рюрипатский', - сказал Донато, его акцент и одежда были приспособлены для этого обмана. Я хочу купить немного скота. Эти звери — лучшие из тех, что я видел. Они продаются?

Милорд не заинтересован в продаже, — сказал пастух. Ни один здравомыслящий человек в этом не заинтересован".

Это было именно то, чего ожидал Донато, не то чтобы он был заинтересован в оплате. Жаль это слышать, — сказал он.

"Вряд ли вам повезет", — сказал пастух. Лучше всего отправиться на юг. Эта модная одежда не выглядит достаточно теплой для здешних мест".

Донато не нужно было повторять дважды. Он видел все, что ему нужно было увидеть.

Прогресс в отношениях с Грейфеллом казался утомительно медленным, но Вулфрик знал, что строит отношения на всю жизнь. Он провел зимние месяцы, работая над этим, и изо всех сил старался быть терпеливым. После нескольких недель прогулок Грейфелла по паддоку и деления с ним яблок Вулфрик понял, что достиг того момента, когда он больше не может откладывать попытки оседлать его. Это была пугающая перспектива, и, как бы хорошо ни развивались их отношения, Вулфрик знал, что оседлать и посадить его на лошадь — это шаг на более высокий уровень, который Грейфеллу может быть совсем не по душе.

Отец Вулфрика говорил, что Грейфелл был приучен к седлу, но Нортлендских жеребцов приходилось заново приучать к седлу каждому отдельному всаднику. У жеребцов, похоже, было свое собственное представление о социальном статусе, и в этом они были более разборчивы, чем даже самый знатный человек. Грейфелл мог любить Вулфрика — и мог наслаждаться яблоками, которые приносил ему Вулфрик, — но это не означало, что он снизойдет до того, чтобы позволить Вулфрику сесть ему на спину.

Вульфрик начал, как обычно, с того, что надел уздечку Грейфелла и сел на ограду загона, поедая и делясь яблоками. Он захватил с собой седло и оставил его рядом с собой на заборе, чтобы Грейфелл мог его видеть. Он, несомненно, знал, что это такое, и Вулфрик полагал, что знает, что оно означает. Он срезал ножом ломтик за ломтиком, гораздо тоньше, чем обычно, чтобы яблоко дольше пролежало, откладывая на как можно более долгий срок то, что, как был уверен Вулфрик, повлечет за собой множество тяжелых падений на грязную землю.

Когда яблоко было очищено от сердцевины — любимой части Грейфелла, — медлить больше было нельзя. Вульфрик перемахнул ногами через забор и спустился в загон. Грейфелл остался на месте; обычно он перемещался в центр загона в ожидании прогулки, но сегодня, как он знал, было что-то другое.

Вульфрик изо всех сил старался не показывать страха и сосредоточился на том, что ему нужно сделать, чтобы оседлать Грейфелла. Он взял толстую шерстяную попону и накинул ее на спину Грейфелла. Лошадь недоверчиво смотрела на него, но не делала никаких попыток сдвинуться с места или ускакать. Вулфрик снова взялся за седло, ни на секунду не отрывая взгляда от Грейфелла. Повернуться спиной к лошади означало бы навлечь на себя беду. Он медленно поднял седло с забора. Грейфелл дернул головой и топнул одной из ног, но остался неподвижен, когда Вулфрик подошел к нему.

Вульфрик затаил дыхание, пытаясь поднять седло на спину Грейфелла. Он ожидал, что Грейфелл бросится наутек и для пущей убедительности нанесет удар ногой. Вульфрик видел его реакцию, когда другая лошадь подходила к нему слишком близко в паддоке, и не хотел оказаться в роли принимающей стороны. Он опустил седло на спину Грейфелла, убедившись, что она расположена ровно и по центру. По-прежнему никакого ответа. Вулфрик позволил своему дыханию вырваться между зубами. Пока все хорошо, но самое трудное было еще впереди.

Он ослабил подпругу и установил стремя, после чего вернулся на другую сторону, а Грейфелл все это время внимательно наблюдал за ним. Он застегнул подпругу и дважды проверил ее, прежде чем установить второе стремя.

Вульфрик подумал о том, чтобы попытаться сесть на лошадь прямо там и тогда, но внезапное потрясение могло вывести Грейфелла за пределы его терпения. Вульфрик подошел к его голове и погладил морду, жалея, что не захватил с собой второе яблоко. Он пытался прочесть что-нибудь, хоть что-нибудь, по глазам Грейфелла, но что бы ни происходило в его голове, для Вулфрика это было загадкой.

Задерживаться больше не было смысла. Вульфрик подошел к Грейфеллу и крепко ухватился за седло. Он поднял ногу и вставил ее в стремя, постепенно увеличивая нагрузку на нее. Он почувствовал, как его задняя нога начала подниматься от земли, когда Грейфелл сдвинулся с места. Заднюю ногу Вулфрика выбросило из-под ног, и только крепкая хватка, которой он держался за седло, не дала ему упасть назад.

Он сильно потянул за перекладину седла и перекинул ногу. Он медленно сел прямо и задумался, как долго ему ждать, чтобы Грейфелл свыкся с этой мыслью, прежде чем побуждать его идти вперед. Решение было принято за него.

Грейфелл брыкался, лягался и пустился в галоп по загону. Только осторожность Вулфрика спасла его. Костяшки его пальцев побелели на попоне с того самого момента, как он положил на нее руки. Отчаянно цепляясь, он изо всех сил сжимал бедра, пытаясь удержать ноги в стременах.

Остальные лошади разбежались, чтобы не мешать Грейфеллу, громко выражая свой протест. Суматоха привлекла внимание конюхов, которые вышли из здания конюшни посмотреть, что происходит. Несколько человек выкрикивали советы, но Вульфрик был слишком занят, чтобы обращать на них внимание. Ему казалось, что его мозг выбивается из черепа, так как Грейфелл бешено бился и метался. И все же Вулфрик держался. В присутствии зрителей нужно было думать и о своей гордости. Если бы его сбросили, он превратился бы в посмешище.

Он чувствовал, как его ладони покрываются капельками пота. Каждый толчок ослаблял хватку Вулфрика, и с каждым толчком его рука проскальзывала все дальше. Грейфелл кричал от ярости, не проявляя никаких признаков усталости. Крики все еще доносились со стороны конюхов, и краем глаза он заметил, что к ним присоединились другие прохожие.

Грейфелл извивался и брыкался. Правая нога Вулфрика выскользнула из стремена, и его отбросило влево. Каким-то образом его вторая нога осталась на месте, и благодаря ей и хватке за поножи он смог удержаться в седле. Он слышал реакцию собравшихся зрителей, но старался не отвлекаться. Его руки начали гореть, а кисти онемели. Устанет ли когда-нибудь лошадь?

Мысль о том, чтобы отпустить лошадь и броситься наутек, становилась все более