Перстенёк с бирюзой - Лариса Шубникова

он уперся, вот прямо как ты. Женился вскоре, а я так и осталась с дырой на сердце. В злобе пошла за боярина Суворова. Намаялась так, что тошно вспоминать. Знаешь ли ты, как гадостно, когда всякий день немилый подваливается? Да откуда тебе, девице, знать…

– Тётенька, милая, – Настя бросилась к Ульяне, обняла, погладила по голове.

– Дурочка, – тётка и сама обняла боярышню. – Дурочка… Настька, гляжу на тебя и Петрушу вижу. И глаза его, и ямки на щеках. Ты и улыбаешься как он. А вот кудри твои видеть не могу. Материны о начала и до конца. Как в дом тебя взяла, так и маюсь. И люблю, и злобой исхожу, глядя на тебя.

– Хочешь, плат завсегда носить стану? – Настя плакала.

– Ой, дуреха, – улыбнулась Ульяна. – Думаешь, спрячешь, а я и не вспомню? Да и не об том я сей миг. Ты мне заместо дочери, как бы я не упиралась. Ближе тебя никого и нет. А потому неволить не стану, помню, как с постылым жить. Но и упредить должна, что глупость творишь. Норов для тебя лучшее. Раздумывай, гляди. Знаю, что в Порубежном тебе тошно. Тесно тут, а ты сызмальства тесноты не любишь, боишься. Но ведь хоромы боярские куда как просторны. Да тебе-то на хоромы плевать, была б рощица, лужок да отец Илларион под боком. Так ли?

– Так, тётенька, – Настя поцеловала Ульяну в висок. – Дай тебе бог за доброту твою.

– Я б снялась с места, увезла тебя, но… – замялась. – Нравится мне тут, разумеешь? Здесь все по мне. И люди, и боярин, и хозяйство. Впервой живу отрадно. С лавки утром вскакиваю и улыбаюсь. Настька, сколь дён уж боряина нет? Седмицу как увел отряд в Гольяново? Я все веселее, а ты – тоскливее. Думаешь, не вижу, как маешься? Я тут поспрошла у девок, так по теплу ворота отворяют и отпускают баб в лесок. И на реку можно, особо, когда ладьи мимо идут. Перетерпишь, нет ли?

– Перетерплю, голубушка, – Настя закивала. – Тебе хорошо и мне будет хорошо. Привыкну. Вот ей-ей привыкну.

– А привыкнешь, пойдешь за Норова? – тётка захохотала.

– Он сам меня не возьмет, – и Настя засмеялась. – Кому ж нужна растяпа?

– Ох, Настька, дитё ты еще малое, – тётка пригладила непокорные волосы боярышни. – Всякому мужу своя жена. Для кого растяпа, а для кого – птица райская. Ну что ж так-то сидеть? Идем нето, навеси сторгуем для тебя. Да в кожевенную сторону заглянем, чай, обувка новая готова.

– Идем, голубушка, – Настя засуетилась, да второпях опрокинула кувшин с водой.

– Растяпа, – тётка вмиг озлилась и отвесила подзатыльник. – Настька, хоть и дочь ты мне, а косорукости не спущу. Да что ж за беда-то с тобой!

– Я Анютку кликну, приберет, – Настасья опустила голову, потерла затылок: рука-то у тетки крепкая.

– Иди уж, дурёха, – Ульяна шагнула из ложни, Настя – за ней. – Ладно, сдюжим. Приданого за тобой дам, кто б не посватался. Что смотришь? Боярин щедро одарил. Ты молись на него, молись.

Пока топтались на пороге, навстречу вышел Алексей. Настя запнулась, встала как вкопанная, и было с чего. Взор у парня огненный, едва не дикий, а все одно – отрадно. Боярышня давно не видала пригожего воя, и теперь глядела во все глаза, румянилась и себя не помнила.

– Ты что здесь? – Ульяна смотрела на Алексея суровенько. – Бабья половина, так что тут вою делать?

– Зинка сказала, что в городище собрались. Боярин велел повсюду с вами ходить, – Алексей поклонился урядно. – Нынче мой черед стеречь.

– Вона как, – тётка улыбнулась. – Ну пойдем, охранитель. – Прошла вперед, за ней двинулась Настя, да едва шла, боялась упасть, так коленки тряслись.

Поравнялась с воем и вовсе дышать перестала, а тот как нарочно, за руку взял и да ожёг горячими пальцами. Правда, выпустил скоро, чтоб тётка не приметила.

Насте бы упрекнуть парня, взглядом суровым упредить, а не смогла. Радость девичья пересилила, затуманила головушку.

С подворья вышли и встали в воротах полюбоваться на небушко. Уж сколь дней дразнило, окаянное, долгожданным солнцем, то серело, то светлело, то дождем поливало.

– По прямой ступайте, – Алексей указывал. – По мощеному. Инако потопнете, снег потаял.

И пошли: впереди Ульяна с боярышней, позади Алексей. Шагали торопко, опасались скорого дождя.

На подворье кожевника забрали обувки богатой, а на торгу нашли навесей долгих из тяжелого серебра. Сыскали и шелка на платки да выходные рубахи.

В боярские хоромы возвращались под дождем, едва не бегом: ливнем окатило спорым и частым. У крыльца тётка увидала девок, что принялись болтать с ратными, и поспешила разогнать бездельников, оставила Настю одну рядом с Алексеем.

– Боярышня... Настя... – вой шагнул ближе, навис над девушкой. – Сколь дней не виделись, хоть взглядом подари.

– Что ты, что ты, – Настасья шагнула на приступки. – Зачем говоришь такое? Уходи.

– Уйти? Куда? Разве только в прорубь прыгнуть. Без тебя жизни нет. Постой, не уходи. Дай хоть миг малый на тебя полюбоваться, – шел за ней, упрямый, не отступал.

В темных сенях догнал бедняжку, за руку ухватил, к себе дернул и зашептал горячо:

– Не по нраву я тебе, так гони, кликни ратных, но не отпущу, пока не скажу... – прижался щекой в курдявой макушке. – Настя, люба ты мне. Сон потерял, все о тебе думаю. Знаю, что неровня мы, а сердце иное шепчет. Только слово скажи, заберу тебя и увезу, куда захочешь. Обвенчаемся, место сыщем. Я узлом завернусь, а бедовать не станем. Меч при мне, силы есть, стяжаю для тебя и злата, и почета.

Насте бы гнать от себя парня, а не смогла. Руки подняла оттолкнуть, а уронила их да прижалась щекой к крепкой груди. Замерла и глаза закрыла.

– Любая, милая... – шептал Алексей, целовал в теплый висок. – Как стемнеет выгляни в окошко, ждать буду хоть всю ночь.

– Алёша, нельзя нам... – шептала, слезами умывалась. – Ступай, ступай. Увидят, так плетьми тебя засекут.

– Пусть секут... – и гладил шелковые косы.

Боярышня вздохнула глубоко и толкнула парня от себя:

– Не подходи больше, себя не печаль и меня не тревожь. Не будет ничего, не дозволят. И не