Жизнь замечательных времен. 1970-1974 гг. Время, события, люди - Фёдор Раззаков

В тот день, 22 апреля, когда наша сборная распрощалась с мечтой о золотых медалях чемпионата мира, Муслим Магомаев впервые навестил могилу своего отца Магомета Магомаева. Сделать это раньше он не мог, поскольку не знал, где эта могила находится. Отец певца погиб во время войны на территории Германии, под городом Кюстрином (впоследствии эти земли отошли к Польше, и Кюстрин стал называться Костшином), однако где находится его могила, было неизвестно. Магомаев несколько раз с помощью членов Общества польско-советской дружбы пытался найти ее, но все было тщетно. Пока наконец весной 72-го ему не пришло письмо, в котором сообщалось, что наконец найдена братская могила, где похоронен отец певца. Она оказалась немного севернее Костшина, в городе Хойна Шецинского воеводства. В письме говорилось, что после войны, когда наши основные войска покидали Германию, останки солдат из одиночных захоронений, разбросанных в разных местах, предали земле в общей братской могиле уже на польской территории.

Вспоминает М. Магомаев:

"И вот через двадцать семь лет после гибели отца я смог навестить его… Мне скоро тридцать лет, я стал старше отца, погибшего в двадцать девять. Как сейчас помню ту субботу 22 апреля. Западное Поморье, кладбище в предместье городка Хойна, братская могила…

Я положил на могилу цветы и увез домой горсть той перепаханной бедой польской земли. Позже дядя Джамал отвез ее в Баку и смешал с землей на могиле своего отца…"

В тот же день Владимир Высоцкий давал концерт в Кишиневе. Вместе с ним там же был его коллега по Театру на Таганке Иван Дыховичный, которого Высоцкий чуть ли не силком заставил выйти на сцену и спеть несколько песен. Это было первое публичное выступление Дыховичного перед огромной аудиторией. Послушаем его собственный рассказ об этом:

"Это был первый раз, когда Володя уговорил меня поехать и выступить. Я ужасно стеснялся, а потом — петь с ним никто не хотел… Но он меня убедил: "Нет, ты выйдешь нормально, будешь работать двадцать минут. Там маленькие залы, какие-то научные институты…" И я, по своей наивности, согласился. Прилетели. Володя мне говорит: "Я поеду посмотрю площадку". Возвращается довольно бледный и говорит: "Мы работаем через два часа, ты только не волнуйся…" — "Да я не волнуюсь". И все это время до концерта он ходил вокруг меня, нянчился, как с больным. Стемнело. Нас повезли на этот концерт, еду спокойно, думаю: ну что там, зал на двести человек… Приезжаем, нас куда-то ведут, ведут, ведут — холодно стало, очень холодно. И устроитель говорит: "Главное, чтобы дождя не было". Я думаю: при чем тут дождь? Володя ушел, оставил меня одного в комнате: "Я тебя объявлю, и, что бы там ни было, ты выходишь и поешь!" Слышу какое-то странное эхо… Ну, думаю, это трансляция в моей комнате шипит… "А сейчас перед вами выступит мой друг Иван Дыховичный". Страшный свист, чудовищный какой-то. Володин голос: "Тихо, я вам сказал — он все равно будет выступать!" С какой-то угрозой это сказал. Я не успел до конца разобраться… Я потом только понял, на что я "подписался". За мной прибежал какой-то человек: "Идите скорее!" Я пошел на сцену и, когда вышел на нее, увидел, что она бесконечная, что навстречу мне идет откуда-то издалека маленький Володя… Холод страшный, и передо мной девять тысяч человек. При этом ничего, кроме гитары в руках и микрофона, в этой жизни нет. Проходя мимо, он сказал: "Ну, держись". Дальше я помню, что четыре песни я спел без паузы — как это получилось, не знаю. Я понял, что главное — ничего не говорить. Я окончил четвертую песню, и я бисировал. А когда я убежал за сцену (тут я действительно убежал), Володя мне сказал: "Ты представляешь, что произошло? Ты бисировал на моем концерте. Такого никогда не было". И вот что я могу сказать совершенно точно, я никогда не видел такого товарищеского отношения — он был счастлив, что я имел такой успех. Это был миг, наверное, один из самых счастливых в моей жизни…"

На тех кишиневских концертах (а их было три) Высоцкий исполнял как старые, так и совершенно свежие песни, вроде двухсерийной "Чести шахматной короны". По словам того же Дыховичного, публика на ней чуть ли не умирала от смеха. На этих же концертах ушлые спекулянты торговали самодельными портретами Высоцкого по рублю за штуку, которые улетали в мгновение ока. Дело в том, что Бюро кинопропаганды с недавних пор прекратило выпускать портреты Высоцкого по приказу, спущенному сверху. Поэтому любое печатное изображение певца ценилось на вес золота. Помню, я сам буквально с ног сбивался в поисках таких портретов опального артиста, однако даже в Москве их достать было трудно. Зато фотографий других артистов в любом киоске "Союзпечати" было что грязи: плати 8 копеек — и хоть стены в доме обклеивай.

Вообще, коллекционирование актерских портретов в те годы было очень популярно среди населения и практиковалось если не в каждой семье, то в каждой третьей — точно. Особенно грешили этим представительницы слабого пола, хотя и среди мужского населения любителей подобных открыток тоже хватало (ваш покорный слуга тоже входил в их число — моя коллекция, начатая еще в начале 70-х, хранится у меня до сих пор). Поэтому по мере роста спроса на такие открытки Бюро кинопропаганды с каждым разом увеличивало их количество, фотографируя по пятому-шестому разу звезд старых, а также запуская в народ изображения звезд молодых, многие из которых массовому зрителю были даже не знакомы. В те апрельские дни в газете "Вечерняя Москва" был помещен фельетон В. Полякова "Талон на популярность" как раз на эту тему. Приведу лишь отрывок из него:

"Понятно, когда выпускаются из печати и выходят в свет открытки с портретами выдающихся/ или даже просто талантливых киноактрис и киноактеров, снискавших любовь зрителей исполнением заглавных ролей в завоевавших успех фильмах. Это естественно. Зрители с удовольствием приобретают эти открытки, им приятно иметь их у себя дома.

Но когда выпускаются навалом открытки с портретами киноактеров, ничем не проявивших себя или сыгравших довольно посредственно в одном-двух проходных фильмах, — это не нужно ни зрителям, ни этим актерам. Это по меньшей мере нескромно.

И стоят покупатели у журнального киоска, рассматривают с недоумением портреты задумчивых или улыбающихся девиц и спрашивают у киоскерши:

— Скажите, пожалуйста, кто это?

— Это киноактриса Тюкина.

— А в какой картине она играла?

— Понятия не имею. Кажется, на обороте напечатано… Вот: "Сухумские ночи" и "Моя турбина".

— А были такие картины?

— Раз напечатано, значит, были. Неловко. Честное слово, неловко.

И, может быть, это очень хорошие девушки и способные актрисы, и очень даже вероятно (я желаю им этого!), что они в скором времени станут выдающимися звездами кинематографа. Но преждевременно торговать их портретами и устраивать вечера их воспоминаний. И творческие отчеты…"

24 апреля закончился визит Генри Киссинджера в Москву. Однако за несколько часов до отлета гость внезапно пожелал встретиться с послом США в Москве Джекобом Бимом (как мы помним, последний даже не знал об этом вояже). Встреча была обставлена по всем канонам детективного жанра. Завотделом США МИД СССР Корниенко позвонил послу и договорился с ним о встрече с глазу на глаз возле здания МИД на Смоленской площади. Бим четко выполнил просьбу: приехал точно в срок и один. Далее Корниенко попросил его пересесть из своего посольского лимузина в мидовскую "Волгу", после чего повез на Ленинские горы. Там, в правительственном особняке, Бим встретился с Киссинджером и министром иностранных дел СССР Громыко. Говорят, когда посол вошел в кабинет и увидел там советника президента, у него на какое-то время отнялся язык. Но затем, совладав с собой, он подошел к Киссинджеру, пожал ему руку и сказал:

— Зная о вашей любви к скрытности, я, наверное, должен был бы догадаться, что встречу здесь именно вас.

25 апреля получила свое дальнейшее развитие история с призывом в армию Никиты Михалкова. Как мы помним, 7 апреля сам гендиректор "Мосфильма" Сизов отправил на имя министра обороны А. Гречко письмо с просьбой отсрочить призыв Михалкова на год. И вот был получен ответ, в котором просьба Сизова была вежливо отклонена. В письме сообщалось, что "Михалкову 21 октября 1972 года исполняется 27 лет, таким образом, предоставление ему отсрочки от призыва на один год или зачисление его в запас будет являться нарушением статьи 37 Закона СССР "О всеобщей воинской повинности" (текст упомянутой статьи гласил, что призывники, не призванные по различным причинам в Вооруженные Силы в установленные сроки, призываются на действительную военную службу до достижения ими 27-летнего возраста).

Далее послушаем рассказ соавтора и приятеля Михалкова сценариста Э. Володарского:

"Для Никиты это было ударом страшным. Он кинулся даже не к отцу, а к Бондарчуку: "Сергей Федорович, помогите". На что Бондарчук так ехидно улыбнулся: "А что ж ты к отцу не пошел?" — "Да что к отцу идти? Мне еще хуже будет". И "Бондарь" позвонил. И думаю, что он не тому человеку позвонил. Он позвонил начальнику Генштаба. А тот то ли не любил Сергея Михалкова и всю семью в целом, бог его знает, но он как заорет: "Что? Да я его упеку на край земли!" И Никита загремел на флот на Камчатку. Над ним издевались страшно, сортиры заставляли драить. Конечно, для всех было удовольствием — приехал сам Михалков. "Я шагаю по Москве" вся страна видела: "Ну, ты теперь у нас по сортиру пошагаешь!"