Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

ходили на эти игрища, и, побуждаемые расспросами Торлейва, охотно рассказывали о здешних обычаях.

– А княжеские дочери тоже приходят? – спросил Торлейв, жалея в душе, что упустил удобный случай получше познакомиться со здешними невестами.

– И княжеские, и воеводские. Когда воеводша Ведома в девках была, я с нею на посиделках видалась, – рассказывала Неугодовна, бывшая на несколько лет старше Ведомы. – Помнишь, Вертлянка?

Хозяйка и ее ятровь стали вспоминать былое, опять заговорили о Кощее и старой госпоже Рагноре, которая и вызволила своих двух внучек из Подземья, сама уже будучи его законной, то есть мертвой, насельницей. Торлейв, хоть и знал о тех делах, внимал с любопытством – ему радостно было слышать имя Прияны, пусть она и была в то время восьмилетней девочкой.

– А ты, Торлав, в Киеве обручен? Невесту имеешь ли? – осмелев, стали расспрашивать гостя женщины.

– Пока что нет. Отпустили меня матушка и княгиня по свету белому погулять, посмотреть, нет ли где мне красной девицы, – по-славянски отвечал Торлейв, поскольку в доме говорили на этом языке.

Сюда он прибыл за невестой не для себя, но эта причина странствий для неженатого парня в глазах женщин была наиболее уважительной.

– Да уж у нас ли невест нет? – всплеснула руками Вертлянка. – И воеводская дочь, другая Рагнора, и самого князя дочь – обе они в самой поре, по две зимы поневу носят, только сватайся. У нас отроки-то на них поглядывают, да только…

– Видит око – зуб неймет! – Улыбнулся Жданей, племянник Неугодовны. – Княжьей дочери только какой князь в версту, а Равдановой дочке не угодишь – так надменна, будто ей и в Царьграде равных нет.

Жданей был приятного вида молодой мужчина, с высоким широким лбом, светло-рыжей, медового оттенка бородкой и светло-русыми волосами, с видом бодрым и толковым. Торлейву он улыбался несколько смущенно: с такими знатными людьми ему приходилось общаться редко, но с искренним дружелюбием. Судя по взглядам, которые на Жданея бросала Торстина, и две зимы спустя после свадьбы гордясь своей добычей, до женитьбы он был первым среди здешних парней.

– Вот если бы вроде тебя кто посватался, из княжьей родни, может, тогда бы… – заикнулась Вертляна.

Торлейв ощущал на себе любопытные, многозначительные взгляды: его не смели спрашивать прямо, не явился ли он за одной из этих девушек, но все думали об этом. Но только улыбался в ответ: здесь, на родине Прияны, ее образ владел им едва ли не сильнее, чем в Киеве. Там у него было много других ближиков, а здесь только она одна. Эх, если бы она была здесь, как в ту зиму, когда он за ней приехал, сидела бы сейчас напротив, и он видел бы блеск огня в ее глазах, устремленных на него… Никакого иного счастья он себе и не желал бы.

Разговор шел за столом, Неугодовна усердно угощала, Торстина, как самая молодая из женщин, подливала пиво мужчинам.

– Только ты ходи поглядывай, – на русском языке шепнула она, наклонившись к Торлейву сзади. – На Рагнору-молодую тут есть охотники, да такие, что соперников не потерпят.

– Правда ли? – Торлейв оживленно обернулся. – А я уж боялся, как бы не заскучать! То говоришь о некоем Унезоре?

– А ты уж знаешь его? – встрепенулась Неугодовна.

– В гриднице видел на пиру. Изрядно дерзок, хоть и низкороден, верно?

Мужчины ухмыльнулись при этих словах, женщины обеспокоились.

– Да уж он себя низкородным не считает. Он ведь тоже княжеских кровей…

– Вот как? – Торлейв непритворно удивился. – И какого же он рода?

Оказалось, что Станиборов отрок Унезор происходит из погибшего рода ловацких князей. Последним вольным князем ловатичей был его дед, Дивислав, убитый молодым Ингваром еще до его женитьбы на Эльге. Торлейв в Киеве что-то слышал о тех делах, но смутно; знал, что Ута, жена Мистины, первым браком была как раз за Дивиславом, из-за чего и попала ненадолго в наложницы к Ингвару, но об этом в семье не любили вспоминать. У Дивислава осталось несколько детей от его первой жены, увезенных в Киев много лет назад. Торлейв знал из них четверых, а одна из дочерей, Дивуша, была женой воеводы Асмунда, то есть с самим Торлейвом состояла в свойстве. Старший сын Дивислава, Зорян, поначалу был признан его наследником и князем ловатичей, на условии подчинения Ингвару. В те самые годы, когда Прияна побывала у Кощея, Зорян пытался жениться на Ведоме и погиб на поединке с Ингваром-младшим, ладожским племянником киевского князя. После того у ловатичей не было своих князей, дань с них собирали владыки Хольмгарда.

– Этот Унезор – он того Зоряна сын, только незаконный, от девки какой-то, челядинки, – рассказывала Неугодовна. – Ни наследка ему, ни имения не досталось. Осиротел давно, и отца не помнит. Сам приехал, лет семь тому, и к нашему князю в отроки нанялся. Дерзок он, это ты верно сказал, говорит, дадут ему боги удачи он род свой снова возвысит…

– Да мало ли что болтают! – остановил жену Миродар; он видел, что серые глаза молодого гостя выражают сосредоточенное внимание, и такой разговор казался ему опасным. – А то подумают еще, будто мы здесь врагов князя киевского приваживаем…

– Не вижу ничего худого в том, что молодой мужчина, имеющий знатных предков, желает возвыситься! – Торлейв улыбнулся. – Можно сказать, я и сам в таком положении. Мой прадед был конунгом в Зеландии, мой дед, Вальгард, приходился отцом княгине Эльге. Мой отец, Хельги Красный, прославился в походе на греков в тот самый год, когда я родился, а позже самую малость не завоевал себе собственных владений на Хазарском море. Я надеюсь, что боги, удача и князь Святослав дадут и мне возможность добиться того, чего не успел добиться мой отец.

– Ну а Унезор думает хорошей женитьбой свои дела поправить, – заметил Жданей. – К Рагноре-молодой все подкатывает…

– Да она о нем и слышать не хочет! – строго оборвала его мать. – Наболтаешь, будто воеводская дочь всяким голодранцем прельщается, а ей потом… Ты не сомневайся, Торлав! Рагнора-молодая себя помнит, не уронит. Она годами юна, да разумом стара, этой вот девичьей глупости в ней нет нисколько, ей жених сгодится только самый лучший. Ты про Унезора и не думай – то пустое!

– Уж не принес ли он обет на шкуре йольского вепря насчет этой женитьбы? – усмехнулся Торлейв. – Отважные витязи обычно так и поступают.

– Да кто б ему дал! – проворчал Брими. – Равдан Багряный первый его бы выкинул в Днепр, вздумай он дать такой обет.

– Право притязать на знатных невест тоже надо сперва заслужить! – Торстина многозначительно покачала головой. – Вот если бы кто-то вроде тебя поклялся на шкуре…