Пепел богов. Трилогия (СИ) - Малицкий Сергей Вацлавович

— Шарни, Хумати, Халана, — вздохнула Каттими.

— Да, — кивнул охотник. — Жаль. Хотя все-таки Шарни был прохвостом. Но все равно жаль. Может быть, и о нас кто-то пожалеет. Надеюсь, что не скоро. Но я-то думаю о другом. О том, что Хилан жив, Зена жива, да и Намеша поднимется.

— А если тати и в самом деле двинутся на Хилан? — спросила Каттими. — Тогда уж точно Намеше не поздоровится.

— Я говорил со стариками, — расставил треногу под котелок Кай. — Предлагал им уходить в Хилан. Не захотели. Сказали, что по нужде, скорее, сядут в лодки и отплывут от берега, будут смотреть с воды, как умирает их город, но никуда не уйдут. Все, в чем удалось их убедить, так это в том, что в первую очередь нужно обустраивать южный город. И сломать мост, если тати захватят северный.

— Сломать мост? — удивилась Каттими.

— Они сказали, что сделают это легко, — пожал плечами Кай.

— Дай мне, пожалуй, немного вина, — попросила Каттими и добавила: — И не вздумай больше пользоваться магией, тем более так неумело.

— Почему? — не понял Кай. — Как же я научусь ею пользоваться?

— Тихо, — приложила палец к губам девчонка. — Слышишь?

Кай прикрыл глаза, отделил в ушах легкое потрескивание веток в костре, шуршащих в сосняке хвоей лошадок от дыхания гиенского предгорья, замер. Далеко-далеко звучал волчий вой. Едва различимый, но зловещий. И было еще что-то. Лязганье железа, топот, дыхание, вырывающееся разом из тысяч глоток.

— Наши лошади не заржут, давая знак своим товаркам? — сузила взгляд, сжала губы Каттими.

— Никогда, — затоптал костер Кай. — Это гиенские лошади. Они не работают на хозяев, они служат им.

Мимо лесочка колоннами по пять воинов вряд шли тати. Несли корзины с дротиками гибкие лами. Переваливались с ноги на ногу наряженные в кожаные доспехи кусатара, утаптывали тракт разлапистыми сапогами угрюмые палхи. Тянули таранные повозки и метательные машины мейкки, и крохотные малла, которые сидели на этих машинах, казались на фоне великанов сшитыми из холстины куклами. Воинов были тысячи, и не только костяное и каменное оружие было у них в руках и за спинами — металлом блестели наконечники копий и пик, мечи, а кое у кого даже и шлемы и латы.

— Есть и ружья, — пробормотал Кай. — Мало, но есть. Когда они будут у Намеши?

— Если будут идти также, то послезавтра утром, — заметила Каттими. — У них мало лошадей.

— Тати не признают лошадей, — сказал Кай. — Только кусатара, да и то лишь с начала Пагубы. Хотя это все прошлые времена. Не могу понять я вот этого всего. Я часто сталкивался с тати, но редко чувствовал в них ненависть. Они ведь много нужного им теперь почерпнули у людей. Разве только палхи всегда ненавидели нас. Откуда это все? Кто сдвинул их с места? А этих? Ты посмотри! Каттими! Посмотри!

Отдельным строем, широкой колонной шагали люди. Почти все они были гиенцами, но среди вооруженных пиками воинов мелькали и полушубки мугаев, и кожухи вольных.

— Подожди. — Кай скользил безумным взглядом по рядам пичников. — Да только людей здесь больше двух тысяч! А конца колонны не видно! Почему они идут убивать людей? Кто собрал всех этих тати, которые в обычное время не слишком ладят друг с другом? А малла? Никогда ни с кем не воевал этот народец, только и умел, что отступать в глубь леса! Кто их гонит?

— Кто их гонит? — прошептала Каттими. — Ты уже забыл о схватке у холмов? Все еще думаешь, что тех тати манил к себе браслет? Нет. Браслет предназначался мне или даже тебе. А тати гнала магия. Слышишь?

Кай закрыл глаза и горько вздохнул. Да, это не был волчий вой, далеко, где-то очень далеко гудел рог. Гудел и гнал на юг тати и людей. Гнал убивать.

— Пошли, — подхватила мешок Каттими. — Вот и пришла пора выгнать из тела слабость.

— Что ты собираешься делать? — не понял Кай.

— Не знаю. — Она вытерла проступивший на лбу пот. — Не знаю, что делать. Но рог звучать не должен. Один раз я его упустила, второго раза не случится.

— Если только у них один рог, — буркнул Кай.

Они ушли за леском в распадок, потом забрали к западу и пошли на север вдоль Бешеной. Перебирались через ущелья по пастушьим мостам, спешивались, если тропа становилась опасной, доверялись чутью лошадей, когда тропа исчезала вовсе. Ночевали в занесенных снегом летниках, проскакивали через разоренные деревни, миновали, не останавливаясь, гиенские хутора. Смерть была почти всюду. Кровь не лезла в глаза, снег скрывал и кровь, и тела убитых. Не мог только скрыть пожарища. Из-под белого холодного покрывала торчали обугленные стены, закопченные печные трубы. Пару раз путники нагоняли обозы тати, которые везли награбленное: гиенские сыры, кожи, шерсть. Один раз встретили конвой невольников. Убивали всех — и юных возниц лами с кнутами, снаряженными шипами и стальными бляхами, и охранников кусатара. Подстреленного в ногу палха — погонщика невольников — добить не успели. Истязаемые им женщины и подростки разорвали его на части сами, а потом постягивали с повозки одеяла и припасы и, не говоря спасителям ни слова благодарности, растворились в заснеженных скалах.

Следующим утром до путников донесся далекий грохот. Казалось, словно где-то в горах ударила молния и гром заметался между вершинами, но пылающее языками пламени небо оставалось чистым. Тяжелые облака унесло к западу еще ночью.

— Обвал? — предположил Кай. — Или скала лопнула от мороза?

— Не тот уж мороз, чтобы скалы лопались, — покачала головой Каттими. — Думаю, что это намешцы разделили свой город на две части. Мост уничтожен.

— Уничтожен? — удивился Кай и нащупал притороченный к седлу мешок пороха. — Ты думаешь…

— А ты думаешь, что у них было время разбирать его по камешку? — подняла брови Каттими. — Поспешим.

К полудню они вышли к Гиене. Кай помнил каждый изгиб тракта возле самого северного города из всех клановых столиц Текана. Только Харкис мог поспорить с Гиеной близостью к горным отрогам, но даже Харкис со всеми своими белыми стенами не был столь красив. Гиена была сложена из серого камня, большая часть строений внутри города вовсе щетинилась комлями горных сосен, слободки, окружающие город, сплошь состояли из приземистых, крытых лапником крыш, но общий вид, который открывался всякому выбравшемуся на знаменитое лошадиное плоскогорье путнику, заставлял восхищенно замолкать и тянуть с затылка всякий головной убор — от обычного бабского платка до туварсинского колпака. Гиенская крепость стояла на высоком утесе, который сам был словно ступенью перед высоченной, напоминающей лошадиную голову скалой, и все окружающие деревеньки были подобны брызгам, разлетевшимся из деревянного ведра с водой, если слишком резко поставить его на приступку в сенях дома. Но красота Гиены была не только в скале, в уступе, в ровных, словно по струне вытянутых стенах, не только в россыпи слободок, но и в крышах. Маловата была крепость для многочисленного гиенского народа, а каждый род, каждый поселок хотел иметь свой угол за высокими стенами, и росли дома один над другим, вздымались этажи, щетинились крыши, так что к тому времени, как стал пригретый циркачами мальчишка Луккай сам циркачом, напоминала Гиена издали разросшуюся грибницу, что частенько облюбовывают трухлявые пни, только осела она в этот раз на камне, да не поддалась бы ножу никакого грибника. А уж если вспомнить водяной поток, который омывал восточную сторону лошадиной головы, обрезал по основанию восточную стену, шумел под резным каменным мостом да рушился под южной оконечностью крепости в пропасть, разделяющую два утеса, между которыми покачивался так называемый сумасшедший мост, то всякий бы согласился: нет чудеснее в Текане города, чем Гиена.

Гиены больше не было. Серая крепостная стена, хоть и стала неровной и обгрызенной по верхнему краю, еще тянулась вдоль каменного уступа, но самой крепости не стало. Только слабый дым поднимался над отгоревшим пожарищем. И слободок не было. И «сумасшедшего моста». Поэтому колонны тати и одурманенных людей шли прямо через крепость. Переходили через каменный узкий мост, выбирались на тракт и двигались на юг. А на утесе, над незамерзающим водным потоком, сидел на лошади в золотом колпаке Аиш и время от времени прикладывался к золотому рогу, извлекая из него заунывный, шевелящий на коже волосы вой.