Циклы 'Антимир-Восточный конвой-отдельные романы.Компиляция.Книги 15. Романы-16 - Владимир Дмитриевич Михайлов

Присутствовать в боевых рубках обоих кораблей разрешено было лишь немногим из спасенных. И только они смогли хотя бы взглядами послать «Киту» последнее прости, видя его на экранах внешнего обзора.

Прошло два часа, а корабль все еще держался.

– Я же говорил... – начал было доктор Бромли. Моргнул. А когда веки поднялись – корабля уже не было.

Вздохи прошумели – словно повеяло ветерком над могилой.

Корабль исчез мгновенно: был – и вот уже нет. Как в кино. Со пространство именно так выбрасывает лишившиеся энергии тела: мгновенным усилием. И неизвестно, куда.

Может, экипаж, отправив пассажиров, и рискнул бы остаться на борту: все-таки выкинет, скорее, в своем пространстве, а там рано или поздно найдут. Энергии на быт хватит еще на сотню лет. Экипаж рискнул бы. Но у двоих были уже и жены, и дети, а у третьего и то, и другое – в ближайшей перспективе.

Так что – не остались.

Да и устали все-таки, откровенно говоря. За столько-то лет.

Пора отдохнуть.

* * *

Командир «Бахадура» был старше в звании, чем его коллега с «Эмира», и команду на возвращение отдал именно он, когда его штурман по счислению определил момент выхода.

Миг дурноты – и знакомые звезды вспыхнули вокруг.

– Нет, пора отдохнуть. Пора! – сказал вполголоса кто-то из спасенных – писатель, кажется, а может, и кто-то другой.

Но все остальные недовольно загудели.

– А что же еще мы делали столько лет? – вопросил администратор. – Нет, прекрасно, что каникулы наконец закончились.

И правда, уже сейчас всем казалось, что они только и делали, что ничего не делали; то есть – отдыхали.

Может, так оно на самом деле и было?

Владимир Михайлов

Восточный конвой

Ночь черного хрусталя

— Доктор Рикс! Срочно — город! ОДА!

Женщина выхватила из кармана халата плоскую коробочку коммутатива. Нажала кнопку.

— Доктор Рикс? — Голос в коробочке казался сплющенным. — Снова ОДА! Девочка, роды проходили нормально…

Женщина опустила веки — может быть, чтобы никто не увидел в ее глазах отчаяния. Но голос ее в наступившей мгновенно тишине прозвучал спокойно, почти безмятежно, как если бы ей сообщили — ну, что лампочка в прихожей перегорела, например; только свободная рука непроизвольно сжалась в кулак:

— Что же вы предприняли?

— Сразу же, по инструкции, дали кислород. Затем…

Она слушала еще несколько секунд.

— Пока дышит нормально. Однако…

Она перебила:

— Готовьте к перевозке. Сейчас к вам вылетит вертолет.

— Доктор, хотелось бы… Видите ли, ее отец — Растабелл.

Она знала, кто такой Растабелл.

— Не волнуйтесь, все будет отлично.

Рука с коммутативом медленно опустилась, бессильно повисла, но лишь на секунду.

— Доктор Карлуски, разрешите…

Он кивнул головой с узким, морщинистым лицом.

— Разумеется, доктор Рикс. Я уверен это вчерашний выброс; следовало ожидать…

На несколько мгновений выдержка изменила ей:

— Шесть наших обращений к этому их правительству, шесть успокоительных ответов — и все на бумаге, только на бумаге… В конце концов, это же их дети, а не мои!

— Ну, что вы, — сказал доктор Карлуски, стянув морщины в улыбку. — Правительства всегда бездетны. Хорошо, что у нас еще есть гермобоксы.

— Еще три, — ответила она уже в дверях. — Что будет потом — не знаю…

— А кто знает? — сказал доктор Карлуски ей вслед.

Что будет потом, не знал никто. Ни здесь, в Международном Научном Центре ООН, располагавшемся в уютном (по привычке его продолжали считать уютным) уголке Европы, в Намурии, ни, пожалуй, во всем мире.

Правда, не было уже той растерянности, что сопутствовала первым подобным случаям сперва вовсе непостижимым, потому что младенцы рождались вроде бы совершенно здоровыми, были они доношены, выходили правильно, не было ни удушения пуповиной и никаких других бед из числа тех, что подстерегают еще не родившегося. Вскрытия показывали, что дети были совершенно нормальными — только их крохотные легкие выглядели как бы сожженными если не кислотой, то удушливым газом. Ведь ничего, кроме воздуха, каким все дышат, не содержалось в родильных залах. Все дышат, а эти вдруг не захотели: один, другой, третий, четвертый — и, как говорится, пошло. Не только в Намурии, хотя небольшая страна эта оказалась одной из первых, и не только в Европе. Другая закономерность, правда, прослеживалась: чем ближе к большим промышленным районам, тем чаще такие случаи происходили, потому что тем меньше оставалось в этих местах того, чем можно дышать. Отказ Дышать в Атмосфере — вот что такое ОДА.

И в самом деле: можно ли было называть старым и легким слово «воздух» нынешнюю смесь кислорода и азота со всеми теми неисчислимыми добавками, какими обильно обогащала ее цивилизация: продуктами сгорания твердого, жидкого и газообразного топлива в цилиндрах и камерах автомобилей, тепловозов, теплоходов, самолетов, энергостанций, заводов и фабрик, ракет, или просто на месте добычи; отходами промышленности — химической прежде всего, но не только; продуктами сжигания мусора; тончайшей цементной, фосфатной и другой всякой пылью; отходами горнодобывающей и горно обрабатывающей промышленности? Да что перечислять — тут впору заводить Черную книгу, чтобы на множестве ее страниц всерьез заняться поименованием всего того, чем мы за десятилетия усовершенствовали наивно-примитивную стихию, а здесь не место для этого. Добавим только, что уже не воздухом, конечно, была эта смесь — скорее уж следует называть ее «Аэрозоль-XX» — по номеру нашего благодатного столетия и по ее физической сущности.

Не будем здесь говорить и о том, что не одна только атмосфера подверглась подобному «обогащению», но и вода, и поверхность земли, и недра ее, да и ближний космос, пожалуй, тоже; попытаемся лишь назвать этот процесс приспособления природы к человеку самым пригодным для этого словом вместо существующего для этой цели бодрого термина «техническая цивилизация» — словом этим будет война, и не просто война, но гражданская. Потому что только на войне убийства происходят не исподтишка, но явно, и почитаются не за преступление, но за подвиг — не так ли поступает цивилизация с природой? И не подвигом считали мы разве все достижения вышепоименованной? Подвигом, несомненно; и гордились, и подвигали на дальнейшее в том же духе. Итак, война. А почему гражданская? Потому что в гражданской войне народ уничтожает сам себя, для народа гражданская война — форма самоубийства или борьба если уж не