Елизавета I - Маргарет Джордж

Сэр Томас просверлил его взглядом, и, прежде чем я успела развернуть листок, Джон поспешил скрыться.

Озаглавлено стихотворение было «Осенняя элегия», а начиналось оно словами:

Весны и лета чище и блаженней

Представший предо мною лик осенний[47].

Я вскинула голову. Он осмелился сказать это вслух – сказать правду, которую все остальные старательно отрицали. Но фраза «представший предо мною лик осенний»… Какой же гармонии она была исполнена. И впрямь, что в этом такого ужасного? Разве мы не празднуем наступление осени? Мой взгляд скользнул по листку вниз. «Где нет ночной жары, дневного хлада – одна в тиши вечерняя отрада… Мы полстолетья добываем старость – так как же не ценить ее, – и с ней перед концом златой остаток дней! Но не о зимних лицах речь – с них кожа свисает, с тощею мошною схожа…» Он назвал меня не зимним ликом, а осенним. Он различал их – одно желанное, другое достойное жалости.

– Не читайте ничего, что он пишет. – Сэр Томас осторожно потянул за край листа. – Он проявил себя человеком, не заслуживающим доверия. Я намерен немедля его уволить.

– Но почему, Томас? Чем он вам не угодил?

Джон Донн произвел на меня впечатление человека умного и добросовестного.

– Он выскочка, человек, который не знает своего места! Он злоупотребил моим доверием и тайком женился на племяннице моей покойной жены – девушке много выше его по положению. Если он думал таким образом поправить свое материальное положение, то жестоко просчитался. Наши семьи отвернулись от них обоих. Должность свою он тоже потеряет. Посмотрим, как нашим голубкам это понравится!

– Не очень-то вы поэтическая личность, сэр Томас. А ведь ваша новая жена покровительствует литературным дарованиям. Удивительно, что она не встала на сторону молодых влюбленных.

– Брак – вопрос не любви, а необходимости и здравого смысла, – сказал он.

То были слова человека, который потерял двух горячо любимых жен и теперь наглухо захлопнул свое сердце из страха перед новой потерей. Не только фараон ожесточился сердцем. И не только лицо делает человека осенним.

– Подумайте хорошенько, прежде чем его наказывать, – только и сказала я. – Вспомните собственную молодость.

Вечером снова полил дождь, да такой, что сквозь пелену воды трудно было что-то различить за окном. Его мерный стук, похожий на барабанную дробь, отдавался у нас в ушах.

– Кажется, окончание нашей поездки под угрозой, – сказала я Кэтрин с Хеленой, когда мы готовились ложиться. – Возможно, стоит отказаться от нее. Нашим хозяевам и так нелегко принимать монарших гостей, но в дурную погоду это становится и вовсе непосильным бременем.

– На дворе июль, – заметила Кэтрин. – Пятнадцатого числа ведь тоже был дождь? В День святого Свитуна?

– Думаю, вы правы, – сказала Хелена. – Я еще тогда подумала, что это ничего хорошего не сулит[48].

– Нужно прервать наше путешествие и вернуться домой, – решила я.

– Можно будет попозже совершить еще одно, частное путешествие, моя дорогая, – предложила Кэтрин, сидевшая ближе ко мне. – Помните, мы хотели побывать в Хивере?

– Да, мы говорили об этом. Мы никогда там не бывали, хотя моя мать и ваша бабка там родились. Спасибо, что напомнили. Не стоит откладывать, лучше поехать до наступления зимы.

– Кое-кому еще следует присоединиться к нам, ее корни тоже оттуда, – сказала Кэтрин, и ее круглое лицо, обыкновенно такое добродушное, приняло серьезное выражение. – Вы знаете, о ком я говорю.

Да. Летиция.

– Она так же близка к Хиверу и Болейнам, как и мы с вами, – кивнула я.

Я закрыла глаза. Эта волчица. Жена моего отчаяния, мать моего горя. Моя кузина. Осень. Неужто пришло время? Неужто пришло время покончить со всем этим? Я сказала сэру Томасу: «Подумайте хорошенько, прежде чем его наказывать. Вспомните собственную молодость». Разве я обязана подчиняться своим же приказам? Ни у кого нет в распоряжении вечности, и Лестер с Эссексом сгинули, как висячие сады. А вскоре мы тоже последуем за ними.

– Хорошо, – произнесла я наконец. – Напишите ей приглашение.

Я не могла заставить себя это сделать, но могла позволить нашей общей кузине говорить за меня.

Спустя еще несколько дней беспрерывного дождя мы уехали из Хэрфилда. Сэр Томас преподнес мне в подарок разноцветный плащ, символизировавший радугу.

– Это от святого Свитуна, – пошутил он. – Ибо без дождя не было бы радуги.

91

После того как дала Кэтрин распоряжение – или благословение – послать приглашение Летиции, я больше не упоминала об этом вслух. Мы вернулись в Гринвич, и я занялась обычными государственными заботами. Чувствуя прилив бодрости, какого не чувствовала уже давным-давно, я отправилась на охоту после десятимильной скачки, чем наделала при дворе много шуму. Я объявила, что в таких силах не была вот уже двенадцать лет. В постель я ложилась, не ощущая никакой потребности в отдыхе.

Но когда наутро проснулась, перемена была разительна. Ноги ныли, а колени, точно зажатые в колодках, отказывались гнуться. Что же до рук, я, видимо, перенапрягла плечи, потому что они отзывались острой болью всякий раз, стоило мне потянуться. Кэтрин, которая давно отказалась от охотничьих вылазок, застенчиво поинтересовалась, так же ли бодро я чувствую себя с утра, как накануне вечером, укладываясь в постель.

– Как никогда! – отрезала я. – Я даже подумываю, не отправиться ли на долгую прогулку. Мне не хватает свежего воздуха.

Затем я заставила себя быстрым шагом пройти по саду и двинуться вверх по склону холма за дворцом на глазах у неспешно прогуливавшихся придворных, которые не преминули отметить, что ее величество с утра бодра и полна сил. Создать в их глазах эту видимость и было моей целью.

Парк с его величественными дубами, высившимися по обе стороны аллеи, доходил до самой вершины. Я решительно зашагала дальше, не желая останавливаться, но ноги горели. Я была озадачена тем, как сильно на мне сказалась вчерашняя скачка, потому что все тело ломило.

Добравшись до вершины, я устремила взгляд вниз, на реку и многочисленные дворцовые постройки, рассыпанные вдоль берега. Выше по течению, на другом берегу, виднелись лондонские предместья. Лавки, мастерские и дома бурлили жизнью, создавая все то, что обеспечивало городу процветание. А в этом году хороший урожай должен был положить конец бедности в деревне; 1602-й был удачным годом. И почему я так боялась нового столетия?

Я взбодрилась, руки и ноги перестали болеть, и я поспешила обратно во дворец.

В тот вечер, отдыхая в своих покоях в обществе фрейлин, я склонилась к Кэтрин, которая