Вельяминовы. Начало пути. Книга 3 - Нелли Шульман

— Вернусь, и все услышите, — Марфа сунула пистолет в кобуру, что висела под плащом, и, открыв дверь, подумала: «Не ложь, конечно. Ах, Степан, Степан, не стоило бы девочке об этом знать. Ну да ладно, не поверила она, и, слава Богу».

Женщина сбежала вниз по ступеням, и вскоре ее черный плащ пропал в сыром, белесом тумане. Белла еще постояла немного на пороге, и услышала с той стороны канала озабоченный, старческий голос: «Как там Мирьям, внучка? Жар у нее?»

— Уже спадает, дон Исаак, — крикнула Белла. «Она заснула, вы не волнуйтесь, я за ней ухаживаю. А бабушка за снадобьями пошла».

— Ну, хорошо, — вздохнул старик, и девушка, закрыв дверь, привалившись к ней спиной, сказала: «Господи, ну пусть только с моей сестричкой ничего не случилось, пожалуйста».

Белла тихо зашла в опочивальню, и, взяв руку Мирьям, шепнула: «Я тут».

— Полежи со мной немножко, — попросила сестра глухо, так и не поднимая лица от подушки.

Белла устроилась рядом, и, обняв ее, положив голову на плечо, — закрыла глаза.

— Селедка! Селедка! Свежая селедка! — с причала раздавался резкий, с простонародным акцентом голос. «Свежая селедка, недорого!»

— Эй, тетушка, — лениво крикнул кок, перегнувшись через борт, — неси на камбуз, всю корзину.

— Дай Бог тебе здоровья, милый, — перекрестилась женщина, и, подобрав подол темного платья, стала подниматься вверх, по деревянному трапу.

— Как раз хорошая, — подумал кок, роясь в серебристых тушках рыбы. «Засолю, тут на половину бочонка хватит».

На камбузе Марфа высыпала рыбу в подставленную коком деревянную лохань, и, приняв медные монеты, присев, выскользнула в дверь.

На корабле было тихо, пахло свежим деревом и откуда-то сверху доносились голоса плотников, что, торопясь, заканчивали обшивать борта.

— Спешит, — холодно подумала Марфа, и, прижавшись к переборке, подняв юбку — достала пистолет из-за шерстяной ленты, что удерживала чулок. Она повела носом — откуда-то пахло хорошим табаком. Марфа усмехнулась, и, добравшись до нужной каюты, — неслышно, легко отворила дверь.

Он сидел за столом, и что-то писал в судовом журнале. Большая, чистая каюта была убрана, на полу лежал потрепанный, персидский ковер, высокая, узкая койка была застелена шелковым, новым покрывалом.

Марфа скользнула к столу, уперев пистолет в черные, кудрявые волосы, и холодно сказала:

«Возьмите лист бумаги, капитан Энрикес, и не вздумайте дергаться — я вам голову в клочья разнесу».

Он сглотнул и медленно ответил: «Если вы меня убьете, мой стряпчий…

— Я знаю, — услышал Энрикес ледяной голос сзади. «Поменьше болтовни, капитан. Берите бумагу и пишите».

Марфа увидела, как его левая рука поползла к стопке документов, что лежала на столе, и, не отрывая пистолета от головы Энрикеса, — ударила его кулаком по локтю.

— Больно, — он выругался сквозь зубы. «Я и не собирался…

— Хватит трепать языком, — ответила Марфа. «Пишите». Закончив, он размашисто расписался и Марфа велела: «Теперь печать. Свечу я вам подержу, не утруждайтесь».

Она вынула свечу из фонаря, что висел на переборке, и, накапав на бумагу воском, подождав, пока Энрикес приложит свою личную печать, — забрала документ, и спрятав его под платье, — ткнула горящей свечой ему в ухо.

— Тихо, — сказала Марфа, засовывая ему в рот свою шаль, — тихо, капитан Энрикес.

Он грязно выругался, тяжело дыша. «Сучка, — сказал Энрикес, плача от боли, — это была страсть…

— Страсть, — задумчиво повторила Марфа и ударила его между ног носком потрепанной, грубой туфли. Капитан взвыл и стал кататься по полу.

— Думаю, вам теперь нескоро захочется ей предаваться, — Марфа навела на него пистолет.

«Убирайтесь вон, и если я узнаю, что вы хоть одной ногой ступили на землю Старого Света, с вами случится то же, что и с покойным Питером Лавом. Помните это». Она еще раз ударила его между ног, — хлестко, сильно, — и вышла.

Белла открыла дверь и ахнула: «Бабушка, что это?».

— Маленькая коллекция капитана Энрикеса, — Марфа втащила в переднюю корзину с бумагами, от которых резко пахло рыбой. «Я сейчас все сожгу, и поднимусь к вам».

— Но тут…, - Белла непонимающе посмотрела на женщину, — тут так много…

— Я забрала у его стряпчего все, — спокойно ответила Марфа, проходя на кухню. «Так, на всякий случай». Она бросила пожелтевшие, исписанные листы в очаг, пламя взвилось вверх, и Белла взглянув на черные хлопья, что кружились в воздухе, тихо проговорила: «Спасибо, бабушка. А…

Марфа взяла кочергу и подбросила в очаг еще бумаг. «Он больше не появится в Старом Свете. Сбегай к донье Хане, возьми у нее бутылку их вина, я согрею немножко для Мирьям.

Ты одежду Хосе привела в порядок?»

Белла кивнула и бабушка, усмехнувшись, вдохнув запах гари, распахнула ставни шире.

Мелкий дождь поливал ухоженный сад, с кустами роз и крохотной клумбой.

— Скамейку надо поставить, — пробормотала Марфа. «Летом тут хорошо будет. Ну, что стоишь, иди, нам еще потом убирать все».

Белла повернулась и тут в дверь постучали. Марфа отодвинула ее, и, приняв от гонца письмо, отпустила его с медной монетой.

Она пробежала глазами записку, и вдруг улыбнулась: «Неси вино и поднимайся в опочивальню».

— Милая, — услышала Мирьям нежный голос, — все хорошо. Мы больше никогда его не увидим, — женщина почувствовала ласковую руку у себя на лбу. «И вот, Хосе записку прислал, он заехал в Лейден — сделать доклад в университете, — и завтра к вечеру будет здесь. А мы с Беллой сегодня убираться начнем».

— Тетя, — женщина нашла ее пальцы и вытерла ими свое заплаканное лицо, — тетя, Хосе теперь со мной развестись надо будет, иначе нельзя…

Марфа вздохнула, и, приподняв племянницу, устроила ее удобнее. «Хосе твой больше жизни тебя любит, — тихо сказала она, гладя каштановые косы. «И никогда, никогда тебя не бросит. Сейчас Белла вина принесет, вашего, и я все расскажу».

Девушки слушали, сидя на постели, и, Мирьям, наконец, сказала: «Как же это получается?

Папа спас маму от костра не потому, что он ее любил? А в песне…

Марфа закатила глаза: «На то и песня, дорогая моя. А отец твой, — она внезапно, мимолетно улыбнулась, — не такой человек был, чтобы позволить кого-то за веру жечь».

— Да он и на Москве, — Марфа взяла руку племянницы, — тоже, человека, хорошего человека из монастырской тюрьмы спас, вместе с отцом моим. Тоже его там — за веру держали. А уж потом только, — женщина рассмеялась, — мама твоя на «Святую Марию» нанялась.

Мирьям взглянула в большое венецианское зеркало, что стояло напротив кровати, и, увидев свои большие, заплаканные, распухшие глаза, вдруг подумала: «Все равно. Скажу Хосе, а там — все равно».