Воспоминания (1915–1917). Том 3 - Владимир Джунковский

Комиссия полагает, что генерал-лейтенант Джунковский страдает хроническим воспалением мышц сердца, расширением и склерозом аорты.

Названные неизлечимые болезни препятствуют генерал-лейтенанту Джунковскому продолжать службу, почему он подлежит увольнению в отставку с правом на пенсию согл. п. 3 ст. 9-й приказа по Военному ведомству 1912 г. № 400.

В том дано сие свидетельство с положением казенной печати. Петроград, декабря 14 дня 1917 года».

Председатель комиссии главный врач госпиталя Могилянский[845].

За профессора судебной медицины военного госпиталя Карпинский[846].

Печать военного госпиталя

Члены: ассистент судебно-медицинского отделения (подпись не разборчива), ассистент отделения Тавилдаров[847]

С мнением комиссии согласен: временный президент (начальник) Военно-медицинской академии, профессор (подпись неразборчива)[848]

Печать Военно-медицинской академии».

Получив это свидетельство, я при рапорте представил его в Главный штаб, прося об увольнении моем от службы. В ответ на мой рапорт последовал следующий Приказ армии и флоту от 17 декабря 1917 г.:

«По пехоте.

Числящийся по гвардейской пехоте, командир 3-го Сибирского армейского корпуса генерал-лейтенант Джунковский увольняется от службы за болезнью с мундиром и пенсией».

Этот приказ, хотя и был подписан 17 декабря, но опубликован он был только в феврале, так что в виду окончившегося в январе месяце срока моего отпуска, мне пришлось просить о продлении его у коменданта в Петрограде, который был так любезен, что продлил мне его впредь до выхода приказа о моем увольнении от службы. Командующему 2-й армией я послал рапорт с извещением о состоявшемся освидетельствовании меня и предстоявшем увольнении меня от службы. Одновременно я уведомил и штаб моего корпуса и комитет.

Отъезд мой в Курскую губернию

Вместо поездки на Кавказ я решил проехать к моим друзьям в Курскую губернию. Помня происшедшее со мной в Орше я, опасаясь как бы со мной вновь не произошло неприятности в пути, т. к. передвижения в то время по железным дорогам сопряжены были с большими затруднениями в отношении к генералам (в то время еще ходили в форме и в погонах) было не доброжелательное, я отправился перед свой поездкой в военный отдел ЦИКа, в Смольный и, высказав откровенно свои опасения, предъявив документы, просил выдать мне какое-либо удостоверение для гарантии моей личности. В военном отделе ЦИКа отнеслись очень внимательно ко мне и выдали мне следующее удостоверение:

Удостоверение. 16 января 1918 г.

Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет.

Военный Отдел. №. 350.

Дано сие командиру 3-го Сибирского армейского корпуса Владимиру Федоровичу Джунковскому на право проезда в г. Москву, Курск и обратно в Петроград.

Военный отдел ЦИКа просит лиц и учреждения не чинить препятствий. Действительно по 15 февраля 1918 г.

Председатель А. Енукидзе[849]

Секретарь – подпись неразборчива.

Возвращение мое в Петроград и назначение мне пенсии

Благодаря этому удостоверению, я прекрасно проехал в Курск и обратно, нигде мне не было учинено никаких препятствий. Я очень хорошо отдохнул у моих друзей как нравственно, так и физически.

Несколько раз меня по дороге, как генерала, останавливали, но удостоверение военного отдела ЦИКа спасало меня от неприятностей. На обратном пути я провел несколько дней в Москве и вернулся благополучно в Петроград к своим, где меня ждало уведомление Главного штаба с приказом о моем увольнении от службы, а в апреле вышла мне и пенсия по 3270 рублей из казны и по 1288 руб. из эмеритальной кассы, эту пенсию я ежемесячно аккуратно получал из Казначейства, вплоть до моего ареста 1-го сентября.

Посылка Мутовкина на фронт для ликвидирования оставшегося имущества и привоза вещей

Получив окончательную отставку, я решил послать кого-нибудь на фронт в штаб 3-го Сибирского корпуса, чтобы узнать цело ли там мое имущество, и если оно цело, то, распродав на месте лошадей, экипажи, мебель, остальное привезти в Петроград. Не получая с декабря месяца никаких оттуда вестей, я полагал, что все это у меня конфисковано, но на всякий случай послал туда моего верного, бывшего у меня шофером и преданного мне Мутовкина, ловкого и смышленого.

Две недели я ждал его возвращения и потерял уже надежду, как вдруг, как-то вечером раздался звонок – я пошел открыть дверь и, к моей радости, увидал Мутовкина и моего вестового с массой багажа. Как я обрадовался, как приятно было увидать своих вестовых, свои вещи. Оказалось, что несмотря на царившую разруху, грабежи, все мое имущество, все мои вещи, все было сохранено в целости. Вестовые мои отняты у меня не были и находились при моих вещах.

Комитет все время ждал моего возвращения, и когда пришел приказ произвести выборы командного состава, то комитет заявил, что до моего возвращения производить выборов не будет. Когда же было получено известие, что я не возвращусь более, комитет произвел выборы – выбрав генерала Вивьена де Шатобренна, которого я оставил своим заместителем.

Посланному мною Мутовкину комитет оказал полное содействие по ликвидированию моего имущества, так что ему и моим вестовым удалось довольно выгодно продать лошадей и экипажи, на все же остальное комитет выдал литеру для бесплатного провоза 14 пудов багажа до Петрограда, разрешив и вестовым сопровождать мои вещи, для отвоза их на станцию предоставил грузовик, одним словом, проявил прямо трогательное внимание.

Я получил и несколько сот рублей недополученного жалованья, за вычетом всех расходов. Такое отношение, такое внимание ко мне со стороны комитета и чинов штаба меня даже взволновало, я был растроган до слез. А разбирая вещи, я не мог не обратить внимания, что мне прислали все до последней нитки, даже недопитая бутылка мадеры и начатая коробка с печеньем, которые я, уезжая 18-го ноября, оставил на окне своей комнаты, оказались среди вещей.

Я послал тотчас комитету телеграмму с выражением благодарности за проявленное им по отношению меня столь дорогое внимание, послал и привет командующему корпусом и чинам штаба.

В это время, т. е. в конце февраля, корпус как таковой, в сущности, уже перестал существовать, существовал только комитет, штаб, в весьма ограниченном виде, и на 75-ти верстной позиции стояло около 9 тысяч штыков. Между тем, когда я уезжал, 3 месяца назад, корпус представлял собой еще внушительную силу, в к строю было 60 000 штыков, все это самовольно разбежалось, ушло с позиции. Не прошло и нескольких недель после того, что я получил свои вещи – и комитет, и штаб, и остатки корпуса покинули позицию, все было кончено, немцы стали хозяевами всей Украины, Белоруссии т. д.