Прав ли Бушков, или Тающий ледяной трон. Художественно-историческое исследование - Сергей Юрчик

А вот ещё о способах отбора кандидатов в репрессированные. То ли 1937, то ли 38 год, в общем, самый разгар. «Идёт (в московской области) районная партийная конференция. Её ведёт новый секретарь райкома вместо недавно посаженного. В конце конференции принимается обращение преданности товарищу Сталину. Разумеется, все встают. В маленьком зале хлещут «бурные аплодисменты, переходящие в овацию». Три минуты, четыре минуты, пять минут они всё ещё бурные и всё ещё переходящие в овацию. Но уже болят ладони. Но уже затекли поднятые руки. Но уже задыхаются пожилые люди. Но уже это становится нестерпимо глупо даже для тех, кто искренно обожает Сталина. Однако: кто же первый осмелится прекратить? Это мог бы сделать секретарь райкома, стоящий на трибуне… Но он – недавний, он – вместо посаженного, он сам боится!.. И аплодисменты в безвестном маленьком зале, безвестно для вождя продолжаются 6 минут! 7 минут! 8 минут!… Ещё в глуби зала, в тесноте, можно хоть чуть сжульничать, бить реже, не так сильно, не так яростно, – но в президиуме, на виду?! Директор местной бумажной фабрики, независимый сильный человек, стоит в президиуме и понимая всю ложность, всю безвыходность положения, аплодирует! – 9-ю минуту! 10-ю! Он смотрит с тоской на секретаря райкома, но тот не смеет бросить. Безумие! Повальное! Озираясь друг на друга со слабой надеждой, но изображая на лицах восторг, руководители района будут аплодировать, пока не упадут, пока их не станут выносить на носилках!… И директор бумажной фабрики на 11-й минуте принимает деловой вид и опускается на своё место в президиуме. И – о, чудо! – куда делся всеобщий несдержанный неописуемый энтузиазм? Все разом на том же хлопке прекращают и тоже садятся…

Однако, вот так-то и узнают независимых людей. Вот так-то их и изымают. В ту же ночь директор фабрики арестован. Ему легко мотают совсем по другому поводу десять лет. Но после подписания 206-й (заключительного следственного протокола) следователь напоминает ему:

– И никогда не бросайте аплодировать первый!» (А. Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ. См. примеч. 62.)

Это сталинское ноу-хау – бей своих, чтоб чужие боялись.

Ну, да, да! Конечно, господин Бушков, господин Мухин, это всё перегибы на местах, товарищ Сталин к этому не имел никакого отношения… Товарищ Сталин сидел в Кремле и переживал за свой несчастный народ… И даже, как повествует господин Бушков, однажды вытащил из огромного многопудового вороха обращённых лично к нему народных писем одно и прочитал его… И проникся… И повелел освободить несчастного, за которого молила его любящая жена. В общем, читайте Бушкова (А. Бушков, Красный монарх, см. примеч. 63), мне лень эту лабуду цитировать, уважающий читателя автор такого не напишет.

Сколько написано в последнее время о благодетельности сталинского очищения партии, армии и государственных органов! Даже у Суворова книга об этом есть. Даже Суворов потихоньку эволюционирует в сторону нового культа личности. Дескать, сажали-расстреливали безграмотных, ленивых, недисциплинированных, морально неустойчивых руководителей. Потенциальных вредителей и изменников. Всяких сверх меры возомнивших о себе чекистов-кокаинистов. И как-то незаметно отошли на второй план многочисленные факты посадок, а то и уничтожения умных, честных, грамотных лидеров армии и промышленности, истинных знатоков своего дела, талантливых учёных и инженеров (не говоря уж о том, что даже в «благодетельном» 1937 году абсолютное большинство в следственных тюрьмах, на этапах и пересылках составляли простые работяги и колхозники). С одной стороны Агранов, Берзинь, Лацис, Артузов, Петерс, Уншлихт, Уборевич, Дыбенко, Алафузов, Алкснис, Аронштам, Гиттис, Тухачевский, Егоров, Жлоба, Ковтюх, Корк, Кутяков, Путна, Саблин, Примаков, Енукидзе, Нахамкес, Кактынь, Косиор, Гикало, Шлихтер, Каменев, Радек, Зиновьев… С другой – Пальчинский, Флоренский, Вавилов, Туполев, Мясищев, Петляков, Чаромский, Бартини, Клеймёнов, Лангемак, Королёв, Рокоссовский, Горбатов, Рычагов…

Я полагаю, всем известны фамилии Королёва, Туполева, Рокоссовского… Многие знают Павла Флоренского – «русского Леонардо да Винчи». Но вот кто такой Пальчинский? И почему я поставил его первым в списке? Не только потому, что он был репрессирован раньше других перечисленных. Он превзошёл их всех мужеством и достоинством своего поведения. Нечасто, ох, нечасто в советское время можно встретить подобный пример! Это вам не мягкая царская эпоха, в которую даже отъявленных революционеров, можно сказать, журили по-отечески. Тогдашним непримиримым бунтарям легко было проявлять достоинство. Кстати, что интересно, Пётр Акимович Пальчинский – сам революционер! Анархист по убеждениям, приверженец Кропоткина. Причём с огромным дореволюционным стажем. Ещё будучи студентом Горного института (он окончил его в 1900 г.), Пальчинский состоял под негласным жандармским надзором как один из лидеров студенческого революционного движения. Позже он принял горячее участие в революции 1905—07 гг. и по делу об Иркутской республике приговорён был к каторге (! – царская каторга, конечно, не чета советской, но всё же ни Ленин, ни даже Сталин с его «эксами» не имели таких приговоров). Пальчинскому удалось эмигрировать. До 1913 г. он жил в Европе, посвятив это время совершенствованию в нескольких инженерных специальностях. А инженером он и до того был блестящим, в отличие от многих других революционеров, не состоявшихся в своём деле или не имевших вообще никакой специальности. Полагаю, это и стало причиной его постепенного отхода от революционной деятельности. Амнистированный, он возвратился в Россию, чтобы, как сам писал в письме Кропоткину, «принять участие в развитии производительных сил страны вообще и в развитии общественной самодеятельности в самом широком смысле этого слова». (См. примеч. 64.)

Инженер, учёный, автор многих научных работ на технические и экономические темы, он встретил горячий приём в российских деловых кругах. Во время мировой войны он занимал пост товарища (заместителя) председателя Военно-Промышленного комитета, координировавшего работу частной русской промышленности над военными заказами, после Февральской революции поднялся до товарища министра торговли и промышленности Временного правительства. Позже – генерал-губернатор Петрограда, в дни октябрьского переворота – комендант Зимнего дворца. После переворота, конечно, арестован, потом отпущен, потом (сентябрь 1918 г.) взят в заложники в числе 122 «видных представителей буржуазии» и чуть было не расстрелян. Пальчинский мог бы снова уехать, уплыть на пресловутом пароходе, просто жить, как все, наконец, но он искренне хотел сотрудничать с любой властью в деле развития России, как он его понимал. Однако власть вела себя надменно. Арестованный вновь в 1922 году, Пальчинский был отпущен только благодаря заступничеству председателя Госплана СССР Кржижановского. Он ещё успел плодотворно поработать над восстановлением горнодобывающей промышленности СССР, прежде чем был опять арестован (1928 г.) в рамках подготовки Крыленко и Ягодой (см. примеч. 65) дутого процесса «Промпартии». Презрительно отвергнув, в отличие от многих после него, предложенную роль покорного вредителя-шпиона-отщепенца, он во время следствия дал честные и крайне дерзкие письменные показания, в которых осветил истинное положение дел в стране и промышленности. Здесь требуется пояснение. Положение дел в 1928 году было далеко не таким блестящим, как хотелось бы советскому руководству. Агрессивные внешнеполитические устремления, интересы мировой революции требовали срочного перевооружения армии, а промышленность, едва начавшая подниматься после погрома, учинённого во время Гражданской войны, не успевала за наполеоновскими планами. Нужно было найти виновных торможения модернизации, чтобы припугнуть всех остальных и вновь напомнить им, кто в доме хозяин. Вину решили свалить, конечно, на старых специалистов. Их арестовывали, вынуждали дать признательные показания в срочно придуманной коммунистами некой «экономической контрреволюции» и организовывали показательные судебные процессы, сперва так называемое «Шахтинское дело», потом процесс «Промпартии». В дальнейшем, по мере развёртывания социалистического строительства, коллективизации, индустриализации и непомерной милитаризации практика «показательных процессов» получила ещё более широкое развитие.

О чём же писал Пальчинский в своих чудом дошедших до нас показаниях? Он доказывал, что понятие экономической контрреволюции (ЭКР), является бредом воспалённого воображения коммунистического руководства. В самом деле, с одной стороны, диктатура пролетариата, сеть ячеек ВКП (б), широко раскинутые сети ГПУ, монополия на ресурсы, закрытые границы. С другой – тоненькая плёнка старой технической интеллигенции, действующая на 1/6 части суши, среди 130-миллионного населения, при плохих путях сообщения. Возможна ли в принципе в таких условиях ЭКР? Да, возможна, иронизирует Пальчинский. Она заключается в деятельности самих ГПУ и ВКП (б). Плодами деятельности этих организаций явились расцвет бюрократии, безответственность, фаворитизм, низкопоклонство, доносительство, интриги… Назначение на руководящие должности некомпетентных лиц, при которых грамотные технические специалисты играют роль бесправных советников. Повсеместное вмешательство в дела органов безопасности, витающий над всеми страх ареста. Присвоение чужих идей и заслуг. Кадровая чехарда. «Дефектов в руководстве страной достаточно, чтобы разрушить любое хозяйство без посторонней помощи…» «Сознательная и бессознательная разрушительная работа ГПУ и ВКП исключительно велика, т. к. в их руках физическая сила, и с них (курсив мой – С. Ю.) надо спрашивать ответа». (И. Гараевская. Пётр Пальчинский. См. примеч. 66.)