Мистер Кларнет - Ник Стоун

Бисон запуган настолько, что сломался вконец. А ведь однажды он получил пулю в живот, но сразу вернулся к расследованию, как только выписался из больницы. Ради денег он был готов на все.

И где Даруин Медд? Что с ним произошло?

Макс пропустил третью порцию рома. Он стоял довольно далеко от основной массы. Наблюдал. Двое американцев разговаривали с проститутками. Оживленно, но не по делу. Девушки вели себя незаинтересованно. Наверное, солдаты боялись подхватить СПИД, не доверяли презервативам. Ведь согласно легенде эта болезнь впервые появилась именно на Гаити.

Какой-то странный гаитянин не отходил от группы американцев. Внимательно слушал разговор, жадно ловя каждое слово и по-попугайски повторял те, которые понимал. Если кто-нибудь произносил «трахнуться» или «дерьмо», упоминал какой-нибудь брэнд или известную фамилию, гаитянин эхом повторял, ударяя себя по бедрам и заливаясь смехом. Иногда кивал и говорил, стараясь копировать американский выговор: «Здорово» или «Вот это да». Слова в его произношении звучали, как китайская песня йодлем. Американцы посматривали на парня и смеялись. Кто снисходительно, а кто насмешливо. Некоторые молчали. Непрошеный гость был им неприятен. Макс видел это на их лицах, как они морщились, когда слышали его имитацию английских слов. Он мешал им спокойно провести вечер.

Гаитянин был в обвисшей футболке со звездами и полосами на груди и спине, мешковатых джинсах и кроссовках «Найк». Бейсболка надета задом наперед. Истинный фанат интервентов.

Вскоре Макс понял, что там происходит.

Гаитянин, оказывается, беседовал с кем-то в середине группы, которого загораживали спины товарищей. Поэтому Макс его не видел. Но потом один из солдат направился к бару за выпивкой.

Тот, что вел беседу с гаитянином, был блондин, стриженный под «ежик», с маленьким носом и густыми усами. Он веселился, притворяясь, что учит парня английскому, а на самом деле издевался.

Макс прислушался.

– Повторяй за мной: «Я», – сказал стриженый, двигая руками, как дирижер оркестра.

– Йаа…

– Живу…

– Шииву…

– В…

– Ффф…

– Зоопарке…

– Зооо…ркее…

– Под…

– Поот…

– Названием…

– Нас… нас…

– Ну давай же… На-зва-ни-ем…

– Нас…фа…нииеее…

– Хорошо… Я живу в зоопарке под названием… Гаити.

– …Айти.

– Ну что ж, сойдет. Как бы ни называли черножопые свою дыру, она все равно дырой останется. – Стриженый засмеялся, и остальные тоже. Кроме нескольких отщепенцев. Один поймал взгляд Макса и пожал плечами, вроде извиняясь. Как бы говоря: это все они, я тут ни при чем.

Макс сочувствовал гаитянину. Отвратительная сцена. Он вспомнил, как смотрел по видику хулиганские шоу в Лас-Вегасе, где Сэмми Дэвис-младший порол собачью чушь в духе «Дяди Тома». Фрэнки и Дин, конечно ради шутки, унижали его на сцене, одаряя разными вежливыми расистскими эпитетами, публика весело смеялась, а Сэмми хлопал себя по бедрам и хохотал, точь-в-точь как этот гаитянин. Макс удивлялся, зачем это Сэмми нужно. Неужели ради денег? Гаитянину было проще, чем Сэмми. Он не понимал, что говорит стриженый.

Бывали моменты, когда ему становилось стыдно, что он американец.

Макс повернулся к бару, встряхнул стаканчиком, показывая бармену, чтобы снова налил. Тот плеснул ему четвертую порцию рома, спросил, нравится ли напиток. Макс ответил, что ром замечательный.

Подошел человек, заказал на креольском выпить. Пообщался немного с барменом, заставил его засмеяться. Затем с вежливой улыбкой повернулся к Максу. Кивнул:

– Как вам здесь?

Макс не знал, что он имеет в виду, бар или страну. Ром начинал пробирать как следует. Он не мог решить, стоит ли остановиться или пуститься во все тяжкие.

– Ведь вы Макс Мингус? – спросил незнакомец.

Макс промолчал, ожидая следующего шага. Уверять, что тот обознался, было бессмысленно.

– Я Шон Хаксли. – Незнакомец улыбнулся и протянул руку. Макс не пожал ее. Тогда тот добавил: – Расслабьтесь… я журналист.

Располагающий вкрадчивый тон, располагающая улыбка, располагающие мимика и жесты. Подобную искренность имитирует торговец подержанными автомобилями.

– Послушайте, у меня есть список всех, кто прибыл сегодняшним рейсом. Мингус Макс, место АА147. Фамилия запоминающаяся.

Франко-американский выговор. Не гаитянин и не потомок французов, живущих в дебрях Луизианы и до сих пор говорящих на родном языке. Канадец?

Внешне симпатичный, гладкая светло-коричневая кожа, восточные глаза, тонкие усики, волосы обесцвечены и аккуратно пострижены. Одежда: брюки хаки, белая рубашка с короткими рукавами, прочные черные ботинки.

– Отвали! – буркнул Макс.

– Да полно вам… подумаешь, большое дело! Давайте выпьем, побеседуем.

– Нет. – Макс отвернулся.

– Я понимаю ваше отношение к прессе, Макс. Перед вашим процессом эти ребята из «Геральд» вели себя по-хамски… а сколько неприятностей они доставили вашей жене…

Макс свирепо посмотрел на Хаксли. Он не любил журналистов, даже когда формально играл с ними в одной команде. После того как процесс над ним приобрел общенациональную известность, пресса вылила на него столько грязи, сколько смогла. Основной мотив: один из самых именитых героев-копов Флориды, известный уважаемый детектив в действительности построил свою блистательную карьеру на подтасовке доказательств и выбивании признаний из подозреваемых. Они расположились у его дома лагерем. Человек десять. Им не давало покоя, как это белый женился на чернокожей. Белые журналисты спрашивали Сандру, не работает ли она у него уборщицей, а черные называли ее продажной Тетей Джейн.[20]

– Послушай! – громко рявкнул Макс, чтобы посетители бара оторвались от беседы и посмотрели. – Я тебя не трогаю. Но если ты еще раз упомянешь мою жену, оторву тебе голову. Понял?

Хаксли кивнул. Он оцепенел. Наступил момент, когда Макс мог поиграть с его страхом, побаловаться, довести до ужаса и немного выпустить пар, но не стал этого делать.

«Пошло оно к чертям! Этот парень, как и все парни из медиа, делает свое дело, гоняется за сенсациями. Тут нет места жалости, порядочности и прочим глупостям. Надо топтать людей, тогда поднимешься сам. Если бы я был правильным копом, не срезал углов, делал все по уставу, пресса была бы на моей стороне, защищала. А я отбыл срок в тюрьме за убийство. Так что нечего жаловаться».

Максу потребовалось отлить. В последний раз он был в туалете перед отъездом к Карверам. Сейчас мочевой пузырь был переполнен. Он оглядел бар, но не увидел двери, за которой люди скрывались, не говоря уже о какой-то табличке. Спросил у бармена. Тот указал направо, туда, где стояли проститутки.

Макс пошел. Девушки оживились, выпрямились, расправили платья, устремили на него приглашающие взгляды. Хаксли вел себя примерно так же. Быстрорастворимое дружелюбие – просто положи одну ложку и размешай, – доверительность, готовность выполнить любое твое пожелание, только заплати. Продавец торгует своей душой, мечет ее, как икру, частицу за частицей.

«Говоришь, журналисты и шлюхи одним миром мазаны? А ты сам сильно от них отличаешься? Работаешь на любого, кто наймет. Так устроен мир. В конце концов, почти каждый вынужден продавать себя».

В туалете Макс обнаружил две кабинки, мужскую и женскую. Соответствующие символы были аляповато нарисованы на дверях ярко-синей и розовой краской. Пыльный покатый пол. Двери в кабинках высотой по пояс. Между кабинками комната, скрытая за занавесью из деревянных шариков. Там стояла раскладушка, на ней подушка без наволочки, рядом фонарь на перевернутом ящике из-под пива. Наверное, здесь спит бармен или ночной сторож.

Внутри кабинки черный блестящий сливной бачок висел низко, на уровне лица Макса. Сиденье отсутствовало. Сильно пахло хлоркой.

Макс слышал, как кто-то прошагал мимо кабинки, закурил, глубоко затянулся. Он вышел и увидел Шона Хаксли рядом с кабинкой. Одна нога приподнята, опирается на стену.

– Что, интересно? Записываешь на пленку процесс? – Макс презрительно усмехнулся. Он был пьян. Не сильно, но достаточно, чтобы иметь проблемы с координацией движений.

– Сын Карвера, – сказал Хаксли. – Ты приехал сюда искать его, верно?

– Допустим, – ответил Макс, пристально вглядываясь в лицо Хаксли и невольно брызнув в него слюной.

Хаксли моргнул, но не утерся. Макс сфокусировал взгляд на небольшой жемчужной капельке, повисшей на усах журналиста, с краю, близко к губе. При желании ее можно было бы слизнуть.

«Оказывается, я пьянее, чем думал. Прошел точку возврата и даже не заметил. Ай-яй-яй. Это же было давным-давно, когда я брызгал в людей слюной. Последняя стадия».

– Я могу помочь, – произнес Хаксли, затягиваясь сигаретой.