Император Терний - Марк Лоуренс

Мы брели обратно в монастырь, вечерние тени ложились на изрытые бороздами поля. Нас накормили в трапезной: прошедшие постриг братья за отдельным столом на козлах, мирские братья за другим, а сироты столпились вокруг низкого квадратного стола. Мы ели колбаски из картофельного пюре, обжаренные на сале с овощами. Я в жизни не пробовал ничего вкуснее. Мальчики разговаривали. Артур рассказывал, как его дед тачал башмаки, покуда не ослеп. Орскар показывал металлический крест, который ему дал отец, прежде чем уйти. Тяжелая такая штуковина с красным эмалевым кружком посередине. Это кровь Христа, сказал Орскар. Давид заявил, что, может статься, пойдет в солдаты к лорду Аджа, как Бильк и Петер, которых мы видели на карауле у Брента. Они все говорили, иногда разом, перебивая друг друга, смеясь, с набитыми ртами, обсуждали всевозможные дурачества, свои игры и сны, «может, было, может, будет». Обычная ребячья болтовня, такая, какая была у нас с Уиллом. Странно подумать, что эти мальчишки, связанные столькими правилами, казались такими свободными, а мои дорожные братья, не связанные ни законом, ни совестью, говорили так горько и настороженно, взвешивая каждое слово, словно были пойманы в ловушку и теперь каждую секунду думали о побеге.

Сироты жили в отдельной спальне, основательном каменном строении с черепичной крышей, чистом, обставленном скудно, как монашеская келья. Я лежал среди них, на соломенном матрасе было удобно. Вскоре всех нас сморил сон. Честный труд весьма этому способствует. Но когда сгустилась темнота, я проснулся и прислушался. Мыши шуршали соломой, храпели и невнятно бормотали во сне мальчишки, ухали вылетевшие на охоту совы, плескалась вода на мельнице. Я подумал о своих дорожных братьях, охваченных темными сновидениями, о братьях, чьи тела разбросаны среди деревьев. Скоро они проснутся, возжаждут крови и направятся сюда.

Монах пришел за нами до рассвета, чтобы мы умылись и приготовились к утренней молитве.

— Никакой работы! — прошептал Орскар, одеваясь.

— Почему?

— Воскресенье же, дурень.

Давид раскрыл ставни, пользуясь длинным шестом. Ну вот, совсем другое дело.

— Воскресенье — для молитв.

Это сказал Альфред, тот, что мирил всех на картофельном поле.

— И учебы, — добавил Артур, высокий серьезный мальчик примерно моих лет.

Оказалось, что в воскресенье были выделены дополнительные часы для учебы. Я высидел уроки каллиграфии, поучения из житий святых и репетицию хора — там я каркал, как ворона. На последний урок пришел пожилой монах, сгорбившись, опираясь на черную трость, глядя умными светлыми глазами из-под седой челки. Он смотрелся уныло, но вроде нравился мальчишкам.

— А-а, новенький. Как вас зовут, юноша?

Он говорил быстро, высоким, чуть скрипучим от старости голосом.

— Йорг.

— Йорг, значит?

— Да, сэр.

— Меня зовут брат Винтер. Никаких «сэр». И я преподаю здесь богословие. — Он помолчал и нахмурился. — Йорг, да?

— Да, брат.

— Никогда не слышал о святом Йорге. Разве не странно? Святой Альфред, святой Орскар, святой Давид, святой Артур, святой Винтер… тебя назвали не в честь святого, мальчик?

— Моя мать решила, что Йорг — это, в принципе, почти Георгий.

— Бреттанский святой? — Он хотел было сплюнуть, но сдержался. — Он упал с небес, когда море поглотило эти земли.

Вслед за этим брат Винтер оставил в покое мое имя и связанные с ним дурные предзнаменования и провел у нас урок богословия, как и собирался. Он интересно рассказывал и отметил мой острый ум, в общем, мы расстались друзьями.

Оставшиеся два часа между богослужениями мы бегали, свободные от молитв и уроков. Стоило лишь намекнуть, и Орскар с энтузиазмом принялся показывать мне монастырь — земли и постройки. Он таскал меня за собой так быстро, как только было возможно в сумерках, и жаждал угодить, словно я его старший брат и мое одобрение дороже всего золота капеллы. Мы забрались на поленницу у места раздачи милостыни, куда в неурожайные годы приходили крестьяне, и оттуда смотрели на солдат Аджа, размещавшихся в здании.

— Аббат говорит, нам тут солдаты не нужны. — Орскар слез вниз, вытирая нос рукавом. — Но Давид вроде слышал, что Святого Гудвина, что там, вдалеке, фабили шесть раз, а потом сожгли дотла. Ему рассказывал в кузне послушник Йонас.

— Если разбойники придут, не стоит полагаться на солдат, — сказал я. — Беги к реке и плыви против течения — и, ради всего святого, не останавливайся.

Я ускользнул в темноте от Орскара и направился к дороге, туда, где проезд к монастырю соединялся с более широкой дорогой. Даже оставить мальчишку вот так в темноте казалось предательством. Он уже начал носиться со мной, как Мейкэл с этой его идиотской ухмылкой носился с Джемтом. Как Джастис таскался за нами с Уильямом, час за часом, радуясь просто возможности быть с нами, приходя в восторг, когда мы его привечали, и в форменный экстаз — когда Уилл обнимал его ручонками и зарывался лицом в его мех. Пес стоял с таким видом, будто с трудом терпел объятия, словно это не он полдня бегал за нами, но его хвост не умел лгать.

Элбан стоял и ждал чуть поодаль на дороге, похожий на призрака в лунном свете.

— Что там, Йорх?

Они послали Элбана, поскольку он выглядел безобидно, но я бы выставил против него двух вояк Аджа. Ну, положим, не совсем честный бой, но, можно подумать, много кто бьется по-честному.

— Золотишко там есть, охраны многовато — больше, чем рассчитывал брат Барлоу, хорошо вооружены, место укрепленное, созданное, чтобы выдерживать осады.

— Не понравятся им такие вести, Йорх. — Он сказал «ффести», с трудом выговаривая «в». Выглядел беспокойным, хоть и скалился, не желая этого показывать.

— Скажи Барлоу, что ты всего лишь принес сообщение, и не попадайся на глаза Райку.

— Так ты со мной не пойдешь? — нахмурился Элбан, облизывая бледные десны.

— Там есть кое-что, что стоит украсть. Если получится, я вернусь. Если нет, завтра я буду с вами в это же время, и мы пойдем все вместе.

Я оставил его бормотать «им не понравится, им не понравится».

Я насчитал двенадцать охранников, едва ли кто-то был сильно моложе Элбана, а распятие, которое аббат носил на вечернюю службу, уже стоило того, чтобы с ними управиться. По правде говоря, несмотря на жестокие уроки, которые мне преподали собственный отец и тернии, в полях, залах и святилищах монастыря Святого Себастьяна я смутно задумался о другом пути, и пусть я воспринимал эти мысли скептически, мне все равно хотелось, чтобы они не уходили вот так сразу.

Мой отец научил меня не любить и не идти на компромиссы, тернии научили меня тому, что даже семейные узы — это роковая слабость, человек должен быть один, ловить миг удачи и ковать железо, пока горячо. Правда, иногда казалось, что об этих уроках напоминают лишь оставленные ими шрамы.