Сиротка - Мари-Бернадетт Дюпюи

— Идем, дорогая! Нужно идти! — умоляла девочку сестра-хозяйка, пытаясь оторвать ее от мертвого тела.

— Нет! Нет! — надрывался криком ребенок.

— Наша сестра теперь на небе, с ангелами, — ласково сказала мать-настоятельница. — Ее душа улетела, как птичка. Она будет смотреть на тебя из рая, Мари-Эрмин.

— Она умерла? — вдруг спросила девочка.

— Да, — вздохнула сестра-хозяйка. — И ей было бы больно увидеть, как ты плачешь и кричишь.

Не переставая уговаривать, монахини объединили свои усилия. Мари-Эрмин все так же плакала навзрыд, но на этот раз разжала руки. Настоятельница обняла ее и бегом вынесла из спальни. И все-таки, несмотря на сострадание, которое они испытывали к этому ребенку и его горю, монахини не могли уделить ей много времени.

Сестра-хозяйка отвела девочку на кухню и стала ее журить:

— Пойми, все жители поселка очень больны! Я знаю, что ты любила сестру Марию Магдалину как маму, но ты меня ослушалась! Теперь ты тоже можешь заболеть гриппом. Пообещай, что будешь послушной девочкой и не сойдешь с кровати! Ты можешь помолиться. У меня же много работы.

Мари-Эрмин не ответила. С отсутствующим видом она молча следила взглядом за передвижениями сестры Викторианны, которая готовила суп и целебные настои. Когда сестра-хозяйка принесла девочке чашку с молоком и хлеб, та даже не посмотрела на еду. Накрывшись простыней, она заплакала. Девочке казалось, что она осталась одна во враждебном мире, в котором не было больше любви сестры Марии Магдалины, ее улыбок и поцелуев.

— Малышка, будь смелой! Если попросишь от всего сердца, Господь тебя утешит.

Эти слова не имели для ребенка никакого смысла. Стоило сестре-хозяйке выйти из комнаты, как она разрыдалась еще сильнее.

Сестру Марию Магдалину похоронили до полудня в такой же спешке, как и остальных жертв эпидемии. Мать-настоятельница отправилась на кладбище, несмотря на крайнюю усталость. Тяготы последних дней согнули ее спину и на десяток лет состарили лицо. На обратном пути она вдруг остановилась и поднесла руку к груди.

— Дорогая Анжелика! — сказала она, глядя в небо. — Никогда не думала я, что вы упокоитесь здесь, в Валь-Жальбере. Господи, дай нам сил справиться с этим безжалостным недугом!

Кюре, сам мертвенно-бледный, вышел ей навстречу.

— Сестра Аполлония, вижу, вы держитесь из последних сил.

— И все же я здорова, — со вздохом отвечала монахиня. — Испанский грипп не хочет меня. Он забирает самых молодых, самых слабых…

— Гнев Божий, — пробормотал отец Бордеро. — Сколько останется в живых, когда болезнь отступит? Этим летом, сестра, Мари-Эрмин нужно будет отвезти в сиротский дом в Шикутими. Она уже достаточно взрослая для этого богоугодного заведения.

Пожилая монахиня сняла очки. Она планировала покинуть пост в конце лета 1919 года, но судьба внесла свои коррективы.

— Я хочу оставить девочку в монастыре, отче. Я пообещала сестре Марии Магдалине. Я подам ходатайство об опеке и думаю, что в сложившейся ситуации мне не откажут. В следующем году многие дети осиротеют. В приюте только обрадуются, узнав, что у них будет одним подопечным меньше.

— Вы правы, — согласился кюре. — Но рано или поздно судьбу девочки придется устраивать.

— Я прослежу, чтобы с ней все было хорошо, — отозвалась настоятельница.

В небе, затянутом серыми облаками, летела стая казарок. Их отлет на юг знаменовал приход первых настоящих холодов. Сестра Аполлония перекрестилась и попрощалась с кюре. Вернувшись в монастырскую школу, она немедленно прошла на кухню.

— Как себя чувствует Мари-Эрмин? — спросила она у сестры-хозяйки, которая как раз нарезала хлеб.

— Плачет не переставая. У меня при взгляде на нее сердце разрывается!

Настоятельница склонилась над кроваткой и приподняла простынь. Мари-Эрмин жалобно взглянула на нее.

— Иди ко мне, — позвала монахиня, усаживаясь на стул. — Я знаю, как тебе тяжело, и у меня есть для тебя подарок.

Одетая в розовую ночную сорочку девочка пришлепала к ней босиком и прижалась крепко-крепко. Ей так хотелось, чтобы кто-нибудь приласкал ее и успокоил… Сестра Аполлония достала оправленную в рамку фотографию, на которой была запечатлена красивая сестра Мария Магдалина, такой, какой девочка чаще всего ее видела — в черном с белым монашеском покрове.

— Это тебе. Ты можешь смотреть на нее, любоваться ею, молиться за нее. Эту фотографию сделали в утро нашего приезда в Валь-Жальбер. Когда ты станешь старше, здесь, без сомнения, будет жить другая мать-настоятельница, но она сумеет тебе объяснить, что все мы — слабые существа, подверженные болезням. Даже доктор не смог ничем помочь…

Мари-Эрмин внимательно выслушала ее слова. Потом позволила себя одеть и причесать. Обладание портретом стало для нее таким счастьем, что скоро она перестала плакать.

— Ты останешься с нами, мое дорогое дитя. Элизабет с удовольствием будет за тобой присматривать, когда жизнь в поселке наладится.

Сестра Аполлония опасалась новых смертей и думала, что тяжелые времена закончатся нескоро, однако через шестнадцать дней эпидемия пошла на спад. В поселке насчитывалось четырнадцать умерших, в основном женщины и дети. Жозеф Маруа поправился, но и у него высокая температура держалась неделю. Марсель Тибо, несмотря на хрупкое телосложение, быстро встал па ноги. Бедняга не мешкая отправился на фабрику — нужно было кормить пятерых детей.

Испанский грипп — два слова, которые произносились не иначе как испуганным шепотом, словно речь шла об исчадии ада, — уступил место первым заморозкам, а потом и первому снегу. Могилы исчезли под толстым белым ковром. Сильные морозы окончательно очистили Валь-Жальбер от страшной хвори.

Для Мари-Эрмин зима прошла относительно спокойно. Дни она проводила в доме Элизабет и в монастырской школе. Молодая мадам Маруа была с ней особенно ласкова и всячески старалась ее утешить: Мари-Эрмин совсем не улыбалась и очень плохо ела. Жозеф часто просил ее спеть «Жаворонка», но малышка молча мотала головой из стороны в сторону. Сама не зная почему, девочка связывала веселые песенки и считалочки с тем счастливым временем, когда все было хорошо, живая и веселая сестра Мария Магдалина была рядом и часто целовала ее в щечку и гладила по головке…

Прошло немало дней и даже недель, прежде чем к Мари-Эрмин вернулась радость и желание играть. Случилось это благодаря маленькому Арману, второму сыну семейства Маруа. Девочке очень нравилось наблюдать за младенцем, трясти передним погремушкой и брать его крошечные ручки в свои. Однажды утром ребенок лучезарно ей улыбнулся. Мари-Эрмин робко улыбнулась в ответ. Элизабет, свидетельница этой сцены, молча возблагодарила Господа.

«Боже, сделай так, чтобы она поскорее забыла о своем горе», — подумала она, усаживая девочку к себе на колени.

Сестра Люсия решила по мере возможности заменить девочке сестру Марию Магдалину. Она взяла Мари-Эрмин в свой класс, где ученики изучали алфавит и цифры. Девочка радовалась тому, что у нее появились новые друзья, и училась очень старательно. На переменах она охотно участвовала в общих играх, водила с ребятами хороводы. В пятницу после полудня приходил черед урока музыки. Когда ученики запевали первые слова популярной детской песенки «У чистого ручья», сестра Люсия внимательно вслушивалась в хор.

— Голос Мари-Эрмин перекрывает голоса остальных детей, — говорила она матери-настоятельнице каждое субботнее утро. — Самый сильный, самый чистый, самый звучный! Наше дорогое дитя получило от Бога настоящий дар. Когда Мари-Эрмин поет, она счастлива, это видно по ее лицу!

— Если так, нужно ее поощрять, — заключила сестра Аполлония задумчиво.

Валь-Жальбер, Рождество 1923 года

Прошло пять лет. На смену сестре Аполлонии пришла сестра Бенедиктина. И быстро стало ясно, что новая директриса монастырской школы — особа раздражительная и не слишком терпеливая по отношению к ученикам.

Мари-Эрмин, которой вскорости после Рождества исполнялось восемь лет, очень привязалась к сестре-хозяйке, все эти годы остававшейся в Валь-Жальбере. У них была одна спальня на двоих. Кроме того, сестра Викторианна часто обращалась к девочке с той или иной просьбой.

— Трудясь, ты приносишь пользу, дитя мое, — любила повторять она. — Чуть позже тебе придется устроиться на работу. Советую тебе постричься в монахини и стать сестрой-хозяйкой вместо меня.

С приходом новой настоятельницы многое поменялось, и только две вещи остались прежними: Мари-Эрмин все так же жила при монастырской школе, в которой училась бесплатно, да портрет покойной сестры Марии Магдалины все так же стоял на ее прикроватном столике. Эта фотография стала для девочки центром ее маленького мира. Это был портрет подруги, наперсницы, идеальной матери, которой ей так не хватало…