Верни мои крылья! - Елена Вернер

Какое-то непривычное пиканье, похожее на позывные радиостанции «Маяк», коснулось Никиных ушей, и она отвлеклась от размышлений.

– Где Римма? Нам выходить через четыре реплики… – взволнованно прошептал «Яков». Повинуясь смутной, едва ощутимой тревоге, Ника поспешила к гримерке. Звук позывных сменился аккордами, становясь по мере ее приближения все громче, и девушка уже различала бодрый советский мотив. Она распахнула дверь.

– Вы слушаете «Пионерскую зорьку». Здравствуйте, ребята! – донеслось из транслятора вместо чеховского текста из спектакля. Ника задержалась на пороге, глядя на бледное даже под тональным кремом лицо Риммы. Губы у актрисы мелко тряслись.

– Римма, что случилось? Тебе на сцену, – Ника подбежала к ней и схватила за холодные руки. Римма перевела на нее глаза, полные слез:

– Это она. Она выбрала меня. Пионерка…

– Тебе сейчас на сцену. На сцену, понимаешь? – твердила Ника, и сама чувствуя, как от веселой пионерской песенки по загривку пробегает дрожь. Она торопливо выкрутила звук транслятора на минимум, и в тишине стало слышно сбитое паническое дыхание Корсаковой.

– Это она, она чего-то от меня хочет… – Римма обеими ладонями зажала рот. Ее глаза были полны ужаса.

Ника выскочила за дверь, соображая на ходу. Первым делом – к кулисам.

– Что, что там? Где она, идет? – бросился к ней «Яков».

– Ваш выход когда, сейчас? Иди, – приказала Ника. – И дай понять ребятам на сцене, чтобы тянули время!

– Как, я…

– Пошел.

Она легонько подтолкнула паренька, и тот, с вытаращенными глазами, шагнул в свет рампы, чуть не уронив чемодан. Ника ринулась обратно. Сейчас Римма уже должна была стоять на сцене и молча смотреть через окно в нарисованный на заднике сад: от появления Нины Заречной до ее первой реплики Тригорину в этом действии всего восемь чужих предложений. Значит, в самом экстренном случае у Ники всего восемь предложений, чтобы привести Корсакову в чувство.

С узкой пожарной лестницы спускались, придерживая длинные подолы, Мила и Света Зимина. Не тратя времени на объяснения, Ника ворвалась в грим-уборную.

– Римма, милая, давай, собирайся. Тебе бы уже на сцене быть! Вот, попей водички, – девушка поднесла к губам актрисы стакан воды и, придерживая рукой ее затылок, почувствовала, что пальцы скользят по взмокшей под волосами коже. – Римма!

Нашарив на столе салфетки, Ника промокнула ей шею и лоб и, не зная, что еще сделать, набрала в легкие воздуха и принялась дуть в перекошенное лицо.

– Она придет за мной, да? – беспомощно пробормотала Корсакова, почти не замечая Никиного мельтешения, будто смотрела в вечность.

– Римма, ты готова? Пойдем, давай-ка! – Ника дернула Римму за руки, и тут уж спохватившиеся Зимина с Кифаренко помогли той встать. Все четверо вышли в коридор, Римма испуганно озиралась.

– Сейчас ты выходишь на сцену, встаешь у окна, – объясняла Ника торопливо. – Сафина говорит «Прощайте» и уходит. Твоя первая реплика… эээ… что же там… А, «Чет или нечет». Помнишь? Давай!

Как сомнамбула, Римма вышла на подмостки и побрела к окну. Ее заливал свет софитов, и уже ничего нельзя было сделать ни для нее, ни для спектакля. Заметив появление коллеги на сцене, Леля повернулась к Кириллу и подала ему последнюю реплику:

– Только не пишите «многоуважаемой», а просто так: «Марье, родства не помнящей, неизвестно для чего живущей на этом свете». Прощайте!

Оказавшись за кулисой, Леля тут же сбросила трагическое смирение своей героини, как будто в ней рубильник передернули:

– Что за дела с Корсаковой?

Ника только покачала головой, а Светлана и Мила пожали плечами. Все замерли, ожидая, когда на сцене заговорит Римма. Но та молчала.

– О боже, – процедила Леля, вцепившись пальцами в полотно кулисы.

На сцене Римма продолжала молчать, вперившись взглядом в декорацию. Время уходило. За кулисами Мила стиснула руку подоспевшего брата, а Ника зажмурилась: «Давай же, давай. Чет или нечет. Ну, вспоминай, чет или нечет…»

Пауза затягивалась, превосходя все мыслимые лимиты. Кирилл, которому по роли полагалось сидеть в кресле, встал, тактично покашлял, наполнил из хрустального графинчика стопку и выпил – по тексту это была водка.

– Это вы, – бесстрастно обратился он к Римме, дополняя Чехова от себя. Его глубокий баритон, даже вполсилы, легко перекрыл пространство зрительного зала, добираясь до каждого уголка. Римма отмерла, ее взгляд приобрел осмысленность. Ища опоры, она встретилась глазами с Кириллом, и Ника, стоя в группке взволнованных актеров, в самой тени, затаила дыхание.

– Чет или нечет? – Римма протянула Мечникову-Тригорину сжатую в кулак руку.

– Аллилуйя… – выдохнули за кулисами.

Назавтра все были как на иголках. Ника не распространялась про «Пионерскую зорьку» и вообще предпочла держаться ото всех подальше, не привлекая к себе ненужного внимания. Происшествие в женской гримерке было необъяснимо, транслятор, который проверили сразу же после выхода на поклон, еще вечером, работал исправно и подавал звук со сцены безо всяких искажений. Обитатели театра нервничали и бегали курить и судачить на пожарную лестницу, ведущую на крышу через чердак, пока Липатова, почувствовавшая дым, не устроила всем грандиозный разнос.

Во вчерашнем сумбуре Ника и думать забыла про стародумовскую поклонницу Катю. Она не видела, преподнесла ли та букет с письмом, – дела были и поважнее. Да и вряд ли письмо причинит Стародумову какой-нибудь вред, он знавал времена и более славные, когда поклонницы роем вились вокруг служебного входа Театра имени Пушкина, где он тогда служил.

Липатова с самого утра сидела «у себя». Она вызывала поочередно Римму, Реброва, бухгалтершу, а ее супруг в буфете то и дело заваривал в ее чашке новую порцию растворимого кофе и носил в кабинет. Ника замечала, как шепчутся актеры, обсуждая вечерний спектакль и взвинченного худрука, и слышала, как Кирилл на заднем ряду кресел в зале успокаивает возлюбленную:

– Может быть, тебе просто почудилось? Услышала чей-то телефонный рингтон…

– Хочешь сказать, я не отличу звонок от радио? Звук шел прямо из транслятора. Я знаю, это – Она. Ее душа до сих пор не обрела покой и теперь терзает меня. Та пионерка, девочка Нина. Звук шел прямо оттуда, и шум такой, как…

– Помехи?

– Как с того света. Потусторонний. Не веришь мне – спроси у других.

Ника остановилась неподалеку, делая вид, что сортирует программки к спектаклям. Она боялась, что сейчас, вот в этот самый момент, Корсакова призовет ее в свидетели – ведь в гримерке во время «зорьки» они были вдвоем. Кстати, насчет помех «с того света» Римма успела присочинить.

– Римм… – мягко начал Кирилл. – Привидения? Ты действительно в это веришь?

– А как тебе такой вариант… – к ним подскочила неунывающая Мила Кифаренко. – Транслятор ведь ловит радиоволну, как рация? Может, просто произошел сбой и он с нашей волны переключился на чье-то радио неподалеку?

– Откуда такие познания в радиотехнике? – ласково улыбнулся ей Кирилл. Она радостно и беззастенчиво сверкнула мелкожемчужными зубами:

– Павлик когда-то ходил в кружок юного радиолюбителя. А мы все делаем вместе.

Римма смерила Милу уничижительным взглядом и зашипела:

– Вы меня совсем за дуру держите? На дворе двадцать первый век! «Пионерская зорька» по радио, что, серьезно? Шла бы ты, Мила, в другое место образованием сверкать! Выискалась, тоже мне!

– Римма, – Кирилл опешил от ее грубости. Мила как-то неловко дернула головой, хрюкнула и выбежала из зала.

Через несколько минут, пересекая фойе, Ника заметила ее вместе с братом на верхней галерее, откуда, если верить легенде, сорвалась маленькая пионерка. Рослый Паша, опершись рукой о колонну и опустив белокурую голову, напоминал не то атланта, не то ветхозаветного Самсона, готового обрушить опоры филистимской темницы.

– Я прибью эту стерву, – пообещал он.

– Не надо… – Мила прерывисто вздохнула.

– А ты не давай себя обижать! Мильчонок… Еще и ревешь сразу. Такая ты у меня чувствительная.

Или это потому, что у тебя критические дни скоро?

– Иногда мне страшно: ты знаешь про меня все, вплоть до моего цикла, – шмыгнула носом Мила и положила голову на его широкую грудь. Паша обнял ее за тонкие, словно вафельные плечики:

– Я же твой брат. Я за тебя отвечаю.

– Ага, и еще мы живем в одной квартире.

– И это тоже, – со смехом согласился он. Но в эту секунду вдоль коврового языка, расстилающегося поперек фойе, процокала каблучками Римма, и взгляд, которым проводил ее Паша, не сулил ничего хорошего.