Картины из истории народа чешского. Том 2 - Владислав Ванчура

В ответ на эти слова Петр начал плакаться сетовать на свою нищету и под конец сказал:

— Сударь, все мое богатство я выменял на копу яиц, и теперь, когда должны вылупиться цыплята, ты хочешь, чтоб я все бросил?

— Вот именно, — сказал Ханс, — теперь самое время! Нетка поджидает тебя седьмой год, состарилась от горя. Недавно я поведал королю и благородной Анежке Неткину историю, просил дозволения заглянуть к ней в Мликоеды. А сын твой, Якуб, с каким-то вралем-монахом собирал милостыню на рынках и рылся в свинячьих помоях, чтобы как-нибудь прокормиться. Он обносился до дыр, ноги — сплошная рана. Король и благородная Анежка сжалились над ним, преподнесли небольшой подарок, а поскольку рассудком он слаб и один не нашел бы дорогу, велели они, чтоб я довел его до порога дома. А потом я должен был разыскать тебя, что я и сделал. Так что собирайся в путь.

Кузнец чуял в этой речи какой-то подвох. Не мог он поверить, чтобы король вспомнил об убогой кормилице, и поскольку от природы характер у него был скорее подозрительный, чем доверчивый, и поскольку с давних пор Петр имел на фламандца зуб, то стал он бормотать себе под нос какие-то ругательства и оглядываться на палку, которой мог бы подкрепить свое несогласие.

«Эх, — думал он, — все, что исходит от этого дьявола, провоняло адом, а мне даже ночью на ум не придет бросить свои дорогие печи. Я вколотил в них столько ссребряшек — и чтобы теперь, когда есть надежда их ьозвернуть, оставить свое место?! Да как так, кому? Уж не Хансу ли? Мерзавцу, который отобрал у меня дом и надел? Не-ет, и не подумаю!»

Меж тем фламандец отвязал ремень от дуги седла и вынул из подсумка крепкую веревку. Сплетенная из шести ремешков, она была такой прочной, что на ней спокойно можно было вести быка.

«Что делать?» — подивился кузнец и на всякий случай схватил кирку, которой разгребал костер. Потом, не полагаясь лишь на свою силу, обернулся он к одному из своих помощников и, произнеся немецкое имя, сказал, чтоб тот позвал бирючей.

— Так заведено, — пояснил он фламандцу, — эти парни взяли на себя обязанность охранять окрестности Иглавы. Они поступают согласно распоряжению господина управляющего, которому король дал дозволение разбирать дела на месте преступления и злодейства. Видишь вон те виселицы? На них болтались двое пройдох, которым захотелось присвоить мое добро. Правда, случилось это давно, но все равно подумай об этом!

У Ханса, пока Петр говорил, на лбу вспухли жилы. Обычно он держал себя высокомерно, но когда приходил в ярость, кровь бросалась ему в голову с такой силой, что он не мог даже прямо стоять на ногах.

— Однажды, — продолжал Петр, — я попросил Якоубка влезть на стену, то бишь на тот забор, который отгораживает дом перед Тынским подворьем, а ты меня схватил, как бирюч хватает вора, не назвал по имени и вел себя так, будто мы не знакомы.

— Эх, — отмахнулся Ханс, — оставим это! Готовься в путь!

— Потом, — не унимался Петр, — меня избили и привели к судье, который судит по саксонским правилам. Правила эти строгие, да разве тебе не известно, какое право теперь входит в Иглаве в обычай и какое писарь записывает на своих бумагах?

— Баран, — ответил Ханс, — пожива мясника, собирайся, довольно болтать, довольно молоть ерунду!

Сказав так, Ханс дал знак своим слугам, и те схватили Петра и повалили наземь. Потом связали за спиной руки и пинками заставили идти вперед. Ханс забрался на кобылу и, трясясь от ярости, поехал вместе с Петром к управляющему, о котором упоминалось уже раньше. Управляющий жил в каменном доме неподалеку от деревни, с незапамятных времен стоявшей на берегу реки. Между древним поселением и рудником было несколько конур-ларьков и харчевен, где спали, ели и веселились те, кому посчастливилось добыть лот серебра. Когда процессия во главе с бывшим жителем Фландрии приблизилась к ним, один стал помешивать в котле какое-то варево, другой — терся хребтиной о сваю, а третий — расхохотался, показывая пальцем на Петра. Он был очень рад, что дошел черед и до него.

— Хе-хе! — воскликнул он. — Вот и ему конец! Дождался! Вчера ковал, будто котельщик, лохань под масло, чтоб бирюч мог поджаривать в нем жуликов, а нынче самого ведут прямиком на виселицу. Господин палач заключит его в свои жаркие объятья!

Тут поднялся такой визг и гвалт, что за Петром увязались детишки, тыкавшие пальчиками ему в спину, а женщины, служившие в харчевнях, поджав коленки и подложив под задницу ладони, заливались хохотом, будто сам черт щекотал их рогатиной. Под этот гвалт Ханс и Петр проследовали мимо рабочих-горняков через весь лагерь. Остановились только возле оббитых дверей, и тут к ним вышел управляющий Иглавских гор. Бывший житель Фландрии обратился к нему так:

— Тот, кого я связал, имеет разрешение плавить руду в одной печи, а он плавит в двух. Когда я к нему пришел, он мигом схватил лохань и кувшины и залил огонь во второй печи.

Управляющий — слушая эту речь, он обламывал тростник — порылся в своей памяти и, согласно кивнув, подтвердил:

— У него разрешение плавить в одной печи, и платит он за одну печь!

— Потом, — снова заговорил фламандец, — человек он вороватый, его судили согласно нашему городскому праву, потому что он собирался совершить в моем доме нечистое дело, противное приказу.

— Это уж дело другое, — отозвался управляющий. Фламандец не унимался и добавил вот что:

— Это дело — уже третье, и замолчать я его никак не могу, потому как оно направлено противу воли нашего доброго короля.

Едва прозвучало имя короля, управляющий поскреб в затылке, вытянул нос на треть его длины и разинул рот. К черту, не желал он, чтобы тут произносили всуе это имя. Отчего? Ему представлялось, что Иглавские горы — малое королевство. Он во что бы то ни стало желал управлять им один. Сумки его были бездонны, в них могли поместиться два здоровых куска серебра, язык у него был подвешен хорошо, палачи были беспощадные, войско состояло из пятидесяти наемников, защищенных надежными панцирями (ведь столько мастеров, согнанных со всех концов света, было у него в подчинении), а ежели у человека приятельские отношения с палачом и все у него в повиновении и страхе — отчего ему держаться за королевскую мантию?

Пока в голове господина управляющего копошились подобные соображения, фламандец разглагольствовал о Петровых прегрешениях и рисовал его чуть ли не убийцей.

— За свои провинности Петр легко мог бы лишиться головы, но ежели милостивый король желает, чтоб он предстал перед судом, а из горной деревушки был изгнан, я должен исполнить его волю, ибо король есть король и его волю должно исполнять во всех концах Чешской земли, — вымолвил управляющий, соображая, что кто-нибудь из его родственников мог бы взять Петровы печи себе.

По всему этому — по нашей истории, которая будет иметь свое завершение, — прекрасно видно, что дух управляющих и Полупанов надежно сработан и совпадает в целенаправленности. Короче: бывший житель Фландрии желал того же, что и управляющий. В препирательстве, которое при этом возникло, разумеется, ничего не было произнесено открыто, и Петр стоял средь них болван болваном. Под сапогами какого-то верзилы скрипнули ступеньки, внизу у входа еще один разбойник оттачивал острие своего копья, а со двора сюда доносились крики и удары. Такие звуки мужества не придают!

Вы считаете себя героем? Ненавидите бесправие, и при одном взгляде на избиваемого слабого человека в вас бунтует кровь? Ах, попробуйте улизнуть, коли вас изловили! Враз проглотите свое возмущение, или вам укоротят вашу щегольскую фигуру и не на что будет водрузить вашу шляпу!

Подобная мудрость жила у Петра в крови, и желание мстить провалилось куда-то на дно его растревоженной души.

— Ну как? — спросил фламандец и поставил ногу в тесном шкорне на лавку, которая известна была как «лавка справедливости».

— Бери! Высокородный король, да будет восхвалено его имя, желает этого, а я, его прислужник, — не смею его ослушаться.

— А печи? — спросил Ханс.

— Та, в которой этот дьявол плавил руду незаконно, отойдет королю!

Ханс по прозванию Каан хитро прищурился, а поскольку от роду был терпим и уживчив, поскольку был сама доброта, то удовлетворился тем, что досталось.

МОЛОТ И НАКОВАЛЬНЯ

Дней пять спустя к селу Мликоеды подошла небольшая процессия. Ханс, рассевшись на хребте могучей кобылы, бормотал молитву и поглядывал на бродячего пса, который, унюхав дичь, свесив голову, трусил сбоку от его коня. Где-то у края тучи каркал ворон, и эта птица, и этот пес, и туча возбуждали тягостные мысли. Да и как иначе, ведь в печальной процессии ехал на лошади и Петр: руки у него были связаны за спиной, и он с трудом удерживался в седле. Болтался, будто мешок с горохом, и двое слуг Ханса нежно подпирали его.