Дочь бутлегера - Маргарет Марон

— Если хочешь, я буду отвечать, что ты занята, — предложила Шерри.

Обычно утро в среду и у нее тянется бесконечно долго, потому что Джон Клод по этим дням присутствует на судебных заседаниях в Уиддингтоне, а Рэйд уезжает в Мейкли.

— Нет, я буду говорить со всеми.

До тех пор, пока людям будет казаться, что в моем избрании у них есть личный интерес, каждый такой разговор, возможно, в июне будет означать лишний голос.

От большинства поздравлявших мне удавалось отделаться довольно быстро, но Минни заняла линию почти на сорок пять минут, обсуждая, как лучше использовать тридцать дней, оставшихся до второго тура. Позвонил даже потерпевший поражение помощник окружного прокурора из Блэк-Крика, многословно и напыщенно сообщивший о том, что я могу рассчитывать на его поддержку — как сейчас, так и в ноябре. Только от жирного протеже Перри Бирда не было никаких вестей. Однако он произвел на меня впечатление республиканца в душе, поэтому я сомневалась, что он станет поддерживать Лютера Паркера.

Так продолжалось до самого обеда, и наконец я почувствовала, что с меня достаточно телефонных разговоров. Когда Шерри по внутренней связи сообщила о приходе Гейл Уайтхед, я сразу же отодвинула бумаги в сторону и попросила пригласить ее.

— Наверное, я пришла не вовремя, — виновато начала Гейл.

— Наоборот, лучшего времени нельзя было придумать. Ты даже не представляешь себе, какое это облегчение — видеть собеседника.

Предложив ей сесть в кресло, я уловила тонкий аромат духов. Сама я почти не пользуюсь духами, поэтому особенно остро чувствую, когда это делают другие. Этот нежный запах напомнил мне сад моей мамы весной. Глицинии? Нарциссы? И тут же меня неприятно поразил присутствующий в аромате духов слабый привкус табачного дыма. Многие старшеклассники считают сигареты чем-то очень модным, и, по-видимому, Гейл входила в их число.

— Жаль, что вчера ты не одержала безоговорочную победу. — Сегодня на Гейл были джинсы с кроссовками, а ее волосы были забраны в свободный хвостик, перехваченный желтой пластмассовой заколкой в тон желтой блузке. — Я отдала свой голос за тебя.

— Эй, ты же голосовала впервые в жизни, так? — Невероятно, но малышка Гейл уже может участвовать в выборах судей и президентов, заключать юридические сделки, выходить замуж и поступать в армию без согласия родителей. — Ты вся прямо-таки сияешь.

— Да. — На щеках Гейл появились очаровательные ямочки. — Но пиво мне по-прежнему не продадут.

— А ты бы очень хотела? — Несмотря на то, что я вижу в суде, мне всегда интересно, что же именно заставляет людей употреблять алкоголь и наркотики.

— Да нет. Тут вопрос принципа. Подростки покупают травку и самогон… — ее голос дрогнул, и я поняла, что Гейл колеблется, извиниться ли ей или же притвориться, будто ее слова о подпольном алкоголе не относятся ко мне лично. — …В общем, это происходит по всей стране, но когда дело доходит до того, чтобы купить что-нибудь такое безобидное, как светлый «Будвайзер», если тебе еще нет двадцати одного года, упрашивать бесполезно.

Гейл отлично выпуталась из стеснительной ситуации, и все же ее выдала легкая краска, залившая лицо.

У меня очень большой опыт делать вид, будто я ничего не заметила.

— Так что же привело тебя в Доббс сегодня? Боюсь, пока что я не могу сообщить тебе ничего нового.

— О, я на это и не надеялась, — беззаботно бросила Гейл, однако я уловила в ее голосе слабое разочарование. — Папа заставил меня дать слово, что я сама не буду делать никаких глупостей. Понимаю, что ты очень занята, но все же… — Она запнулась. — Я никогда не бывала на мельнице Ридли.

Я удивилась.

— Ни разу?

Гейл молча покачала головой, и ее хвостик метнулся из стороны в сторону.

В десятитысячный раз зазвонил телефон, и вдруг я поймала себя на том, что в данный момент мне больше всего на свете хочется вырваться из кабинета.

— Но сначала нам придется заехать домой и переодеться, — заметила я.

Мои зеленые сандалии на шнуровке и льняная куртка совсем не подходили для того, чтобы продираться сквозь заросли ежевики и ядовитого дуба.

Когда мы доехали до Коттон-Гроува, солнце, сместившееся за запад, все еще оставалось высоко и светило жарко. Гейл заехала в «Макдональдс», и мы, захватив несколько банок прохладительных напитков, поехали дальше.

Новое сорок восьмое шоссе — новым оно было в пятидесятые, еще до моего рождения, — пересекает Поссум-Крик по широкому четырехполосному мосту и идет прямо на юг до самого Мейкли; но я автоматически свернула на Старое сорок восьмое — узкую полоску асфальта, повторяющую все изгибы и излучины ручья. С одной стороны шоссе обрамляют березы, тюльпанные деревья и плакучие ивы; вдоль другой тянутся бесконечные зеленые поля молодого табака. Когда-то я могла проехать по этой дороге с закрытыми глазами: переключала свой «тандерберд» на автопилот и давала ему возможность самому искать дорогу назад на ферму, как когда-то давным-давно мулы привозили домой моего дедушку, каким бы пьяным он ни был.

— И, не сомневаюсь, если бы он и дальше ездил на мулах, то и по сей день был бы жив, — частенько говаривал мой отец. Когда я слышала эту фразу в последний раз, деду должен был бы идти сто пятый год. Нотты — завидные долгожители, и все же мне не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь из нашей семьи перешагнул за девяносто пять лет.

На самом же деле мой дед погиб, заснув за рулем своего грузовичка «форд-Т» так же, как он засыпал с вожжами в руках, и свалился в ручей.

Это была одна версия.

По другой он вез в кузове груз контрабандного спиртного и попытался удрать от таможенных инспекторов, а те открыли огонь и разбили фары.

В обоих версиях в Поссум-Крик вылилось столько самогона, что лягушки вечером квакали «Милую Аделину», разложенную на четыре голоса, а зубатки вылезали на берег, чтобы им поаплодировать.

Как-то раз я попыталась отыскать объективную версию в «Леджере», однако дед погиб в те времена, когда некрологи писала жена главного редактора. По слухам, она была очень добросердечным человеком и терпеть не могла, когда ее муж публиковал факты, способные опорочить невинное семейство. Цветистый язык миссис Анни не всегда позволял определить, умер человек в своей постели или с петлей на шее, однако «безвременная трагедия» обычно означала неожиданную смерть, не приведшую к уголовному расследованию, — начиная от мула, лягнувшего копытом в голову, и до неожиданно вернувшегося домой мужа.

В случае с моим дедом упоминались неутешная вдова, скорбящее потомство, «оставшееся без направляющей отцовской руки», и пятнадцатилетний сын, на которого внезапно «суровая судьба взвалила непосильную ношу ответственности».

Такие некрологи больше не пишут.

Как и не ставят такие надгробия, как тот величественный монумент, которым почтил память отца через несколько лет после его смерти мой папа, когда у него появились деньги.

Сейчас покойников закапывают в чистом поле и ставят плоские бронзовые таблички с эпитафиями, чтобы они не мешали трактору с газонокосилкой. Вместо солидных мраморных урн остались легкомысленные бронзовые вазочки, так что в день памяти современное кладбище напоминает детский рисунок, изображающий безлесое пастбище с расставленными повсюду искусственными веночками. Лично я хочу лежать под развесистой магнолией или величественном дубом, покрытыми траурным испанским мхом. И если мне не удастся получить десятифутовую стеллу из обсидиана с золотыми буквами или скорбящего ангела в человеческий рост, идите все к черту. Тогда просто кремируйте меня и развейте пепел над зданием суда округа Коллтон, чтобы я надоедливой пылью лезла в глаза судье Перри Бирду.

Несмотря на то, что Уайтхеды пытались отговорить Джеда от этого, он установил на могиле Дженни двустороннее надгробие. Полированный белый мрамор, высотой три фута. На одной стороне имя Дженни, даты жизни и смерти и сломанная лилия, означающая, что она погибла в самом расцвете сил. На другой стороне истекающее кровью сердце, дата рождения и черточка.

Возможно, Джед действительно полагал, что до конца жизни будет горевать о Дженни. Интересно, что чувствовала Дина Джин, каждый год после пасхального молебна наблюдая за тем, как Джед и Гейл кладут цветы на могилу Дженни, рядом с которой оставлено место для Джеда?

Словно прочтя мои мысли, Гейл вдруг спросила:

— Ты знаешь, что маму пришлось снова поместить в лечебницу?

Убрав ногу с педали газа, я внимательно посмотрела на Гейл. Все стекла в машине были опущены, и ветер трепал забранные в хвостик волосы. Коралловые губы сжимали вставленную в банку соломинку. Как и я, Гейл была в темных очках, поэтому я не смогла увидеть ее глаза.

— В чем дело?