Винляндия - Томас Пинчон

Возникши из бассейна размерами с небольшое водохранилище, в плавках из шотландки от «Братьев Брукс», даже на первый взгляд не способный быть принятым за какую-либо мраморную статую из тех, что вокруг, Ралф Уэйвони-ст. накинул на себя полотенце, не так уж давно потыренное из «Фэрмонта», взошёл по краткому лестничному пролёту и встал, озирая окрестность поверх подпорной стенки, коя в утреннем тумане, казалось, отмечает край утёса, а то и всего света. Лишь несколько силуэтов деревьев, а как автотрассы, так и El Camino Real[42] чудом молчат, — именно ради таких вот мгновений Ралф-ст., способный ценить мир и покой, как любой другой человек, мог предпринять ещё одни, как он сам начал к ним относиться, микроканикулы на каком-нибудь острове, где время хрупко и драгоценно, вроде любого таитянского или чего-то вроде.

Относимый посторонними к тому типу руководства, чьё представление о власти — секретарша на коленях под столом, Ралф, в действительности, больше заботился о других, нежели временами полезно бывало ему самому. Любил — и по-настоящему был к ним внимателен — взводы детворы, что всегда появлялись на семейных сборищах, вроде сегодняшнего. Детвора это улавливала, ценила и кокетничала с ним тоже. Друзьями он дорожил за их готовность резать ему в глаза правду-матку и говорить что-нибудь вроде: «Твоя беда, Ралф, в том, что для своей работы ты недостаточно фанатик контроля», — или: «Ты же вроде как должен позволять себе иллюзию, что занят чем-то значимым, а тебе, похоже, насрать». Его мозгоправ ему то же самое говорил. Что Ралф понимает? Он смотрел в зеркала и видел кого-то в нормальной для своих лет форме, он шёл и проводил положенное время в гидромассажной ванне и на теннисном корте, во рту располагал кое-какой дорогостоящей стоматологией, которую применял к еде изысканно и тщательно. Милая супруга, Шондра, что тут скажешь? Детки — ну, время ещё есть, оно покажет. Джельсомина, малышка, сегодня выходит замуж за преподавателя из колледжа в Л.А., из хорошей семьи, с которой Ралф вёл безупречные и даже почётные дела. Доминик, «кинематографический управленец», как Рал фу нравилось его называть, накануне ночью прилетел из Индонезии, где был линейным продюсером некоего кина про чудовищ, чей бюджет требовал корректировки от часа к часу, поэтому он много времени висел на телефоне, дороговато, но, быть может, удавалось попутать тех, кому его случилось прослушивать. И Ралф-мл., который однажды должен будет взять на себя руководство «Предприятиями Ралфа Уэйвони», приехал своим ходом, взяв отгул от обязанностей управляющего придорожного салона «Огурец» в Винляндии.

— Тебе надо понимать одно, — доверился Ралф своему тёзке в тот день, когда пацану стукнуло восемнадцать, и ему на три года раньше устроили вечеринку ventunesimo[43], ход в то время разумный, учитывая множество талантов, что в его личности проявлялись к попаданию в неприятности, — пока слишком ни во что не вляпался: мы — стопроцентная дочерняя компания.

— Это ещё что? — осведомился Ралф-мл. В стародавние времена отец мог просто пожать плечами, развернуться, ни единого слова не сказав, и уйти наслаждаться своим отчаяньем в одиночестве. Двое Уэйвони стояли в винном погребе, и Ралф мог бы его там попросту бросить, среди бутылок. Вместо этого он обеспокоился разъяснить, что, говоря строго, семейство не «владеет» ничем. Они получают ежегодный операционный бюджет от корпорации, которая владеет ими, только и всего.

— Как королевская семья в Англии, в смысле?

— Мой первенец, — Ралф закатывая глаза, — если так проще — на здоровье.

— А я буду как — принц Чарлз?

— Testa puntita[44], будь так любезен.

Но встревоженное лицо молодого Уэйвони уже разгладилось при виде пыльной бутылки вина, «Брунелло ди Монтальчино» 1961 года, отложенной при его рождении, дабы выпить в этот день его перехода ко взрослости, хотя лично его порцию этого вина ожидала та же фаянсовая судьба, что и пойло подешевле, коего он впоследствии выкушал слишком много.

Джельсомина, будучи дочкой, никакой бутылки, разумеется, не удостоилась. Но слышал ли он от неё хоть слово жалоб? Эта сегодняшняя свадьба стоила Ралфу больше, чем он заплатил за дом. После полномасштабной брачной Мессы, на здешнем приёме подавать будут омаров, икру и турнедос Россини, равно как и яства более домашнего приготовления, вроде печёных дзити и сложного свадебного супа, варить который умела, среди прочих своих добродетелей, лишь его невестка Лолли. Вино — половодьем, от домашнего красного до шампанского «Кристаль», а склон населят сотни расфранчённых и расфуфыренных друзей, родственников и деловых знакомых, по большинству — в настроении праздновать. Единственная неопределённость, даже вообще-то не загвоздка — в музыке: Сан-Францисский симфонический на гастролях за рубежом, у светского комбо, которое Ралф-ст. абонировал первоначально, вышла заминка в Атлантик-Сити, где им невольно продлили ангажемент, пока не выплатят всё, что должны Казино в результате ряда неразумных ставок, а эта их замена в последнюю минуту, Джино Бальоне и «Пейзане», которых Ралф-мл. нанял у себя на севере, даже не прослушав, по-прежнему величина неизвестная. Что ж — лучше б им сыграть отлично, больше Ралфу нечего сказать, вернее подумать, а туман меж тем начал приподыматься, являя, в конечном итоге, не пограничье вечности, но всего-навсего вновь банальнейшую Калифорнию, ничем не отличавшуюся от той, что показывалась ему, когда он уходил.

Группа прибыла около полудня, два дня праздно покатавшись с заездами через винную страну, прибрежное Приморье, и Беркли. В конце концов, они взобрались по сбивающей с толку сети извилистых улочек, наложив последние штрихи на собственный гардероб и грим, все в чёрных с отливом, коротких синтетических париках, Щегольских одинаковых костюмах мятной расцветки и континентального покроя, золотых цацках и усах на клею, после чего подкатились к главным воротам эксклюзивной общины Лугарес-Альтос[45], где всем приказали выйти из фургона и каждого подвергли раздельному телесному шмону, плюс сканированию на предмет металлических предметов вплоть до размеров полицейской бляхи, а также электронных устройств активных и пассивных. Молодой Ралф нервно дожидался на парковке поместья Уэйвони, куда все снова выгрузились. Рвотонные дамы, включая Прерию, сходным же манером попытались смягчить свою экстравагантность образа — при помощи париков, одежды и косметики, позаимствованных у подруг поконсервативней. Билли Блёв, чьё знакомство с чем бы то ни было итальянским ограничивалось дейтерагонистом Ишаконга и несколькими рекламными роликами консервированной пасты, намеревался говорить на собственном несовершенном представлении об этническом акценте, пока Исайя Два-Четыре, засекши в оном не только недостоверность, но и потенциальную возможность кого-либо оскорбить, не отвёл молодого эпонима группы в сторонку на слово-два, хотя Ралф-мл., говоривший по-калифорнийски всю жизнь, принял этот прононс всего лишь за какой-то дефект речи.

— Вы же, парни, уже этим занимались, так? — то и дело спрашивал он, пока все сгружали инструменты, усилки и цифровые интерфейсы и перемещались в огромный воздушный шатёр на краю небольшого луга, где повсюду сновали оливреенные официанты, расставляя хрусталь и расстилая бельё, перетаскивая тонны ледяной стружки, высокоиздержечных закусок, цветов и складных стульев, на максимальной громкости обсуждая достоинства хлопот, коими все они занимались тут уже тысячу раз.

— Свадьбы играть — наша жизнь, — заверил его Билли.

— Только не выделывайся, лады? — пробурчал Исайя.

— Ага, в натуре, — гоготнул Лестер, ритм-гитарист. — Облажаешься с этим, Билл, нам всем кранты.

Первое отделение они преодолели безвредными поп-попевками, старыми рок-н-ролльными напевами, даже одним или двумя бродвейскими стандартами. Но в перерыве прибыл крупный эмиссар с отчётливо конусовидной головой, доверенный клеврет Ралфа-ст. «Двухтонка» Кармине Квёлодини с сообщением для Билли:

— Мистер Уэйвони с наилучшими пожеланиями, говорит спасибо за современный оттенок музыки, которой все молодые люди насладились просто сказочно. Но он спрашивает, не сыграли б вы в наступающем отделении что-нибудь такое, что легче могли бы понять и поколения постарше, что-нибудь… поитальянистей?

Более обычного стремившиеся угодить, «Рвотоны» открыли отделение заранее отрепетированным попурри итальянских мелодий, объединённых темой трансцендентности, — с сальса-обработки «Больше» из «Mondo Сапе»[46] (1963), замедленным до 3/4 в «Serna Fine»[47] из «Полёта Феникса» (1966), и под завязку версией на английском, гнусавым тенорком Билли, любимой «Al Di La»[48], из бессчётного количества телефильмов.