Италия — колыбель фашизма - Николай Устрялов

В апреле 1922 состоялась генуэзская конференция. Италия была на ней представлена своим премьером Факта и министром иностранных дел Шанцером. Фашисты готовили антибольшевистские демонстрации и старались воспользоваться конференцией в целях пропаганды против «либерального государства». Но внешне все обошлось, в общем, благополучно. Генуя кишела почетными военными караулами. Чичерин держал себя с изысканной корректностью, не уклонился от любезной беседы с королем и приветливо улыбался архиепископу генуэзскому. В свою очередь, Муссолини, воюя с итальянскими коммунистами, отнюдь не был расположен дразнить русских.

Но взаимоотношения между официальной государственностью и фашизмом продолжали резко ухудшаться. Насильнические замашки фашистских отрядов раздражают парламент и правительство. Начинаются разговоры о необходимости «наконец обуздать фашизм». В свою очередь, Муссолини укрепляется в мысли о перевороте. Его статьи пышут злобой и презрением к правительству, к демократии, к либеральному государству. Самовольные мероприятия фашистов оживляются по всей стране. Фашистские вооруженные силы, к этому времени окончательно сформированные, захватывают целые города, очищают их от остатков красного влияния и устанавливают в них свои порядки: Феррара, Болонья, Равенна, Генуя переживают по очереди такие налеты. Социалисты и даже коммунисты взывают к правительству о защите, помощи, восстановлении законности. Но на упреки в беззаконии у фашистов приготовлен трафаретный ответ: «Мы относимся с большим почтением к закону, но в то же время в своих стремлениях к справедливым целям мы не останавливаемся перед нарушением его, если он не действует достаточно быстро и успешно».

В июле начинается длительный и маетный кризис министерства Факта. Поводом к нему послужил разгром фашистами в Кремоне дома лидера левых католиков Мильоли. Пополяры в знак протеста заявили о своем выходе из правительственного большинства. В парламентских кулуарах поползла молва о правительстве, более активном, менее терпимом по отношению к фашистским самоуправствам. Социалисты вдруг метнулись вправо и послали Ф. Турати в Квиринал для переговоров: мелькнул призрак социалистического кабинета. Однако преобладала иная тенденция: ни социалистов, ни фашистов.

19 июля, за несколько часов до падения министерства, Муссолини выступает в палате с откровенно угрожающей, зловещей речью. «У нас в стране, – говорит он, – большие, организованные и дисциплинированные силы. Если у власти окажется правительство антифашистской реакции, – берегитесь, мы будем действовать с максимальной энергией, с непреклонной решимостью: мы поднимем восстание».

В это время среди социалистов, год тому назад отколовшихся от коммунистов, шла ожесточенная внутренняя борьба, закончившаяся вскоре, в сентябре, новым расколом и исключением из партии сторонников сотрудничества с правительством. Победило левое течение, и преддверием его победы явилось решение партии попытать счастье в новом взрыве острой классовой борьбы: на 1 августа была объявлена всеобщая великая забастовка. Партия действовала за свой страх и риск, даже не столковавшись с Генеральной Конфедерацией Труда…

Это был жест отчаяния, гибельный не только для социалистов, но и для парламентарной демократии в Италии. Это было нечто подобное корниловскому «восстанию» 1917 года в России, убийственному не только для самого Корнилова, но и для Временного Правительства Керенского. И тут, и там обострение процесса было непосредственно выгодно третьей силе, находившейся в стадии роста и созревания: в России – Ленину, в Италии – Муссолини. «Обратная аналогия» и тут налицо.

Лидер фашистов сознавал, что всеобщая забастовка явится прекрасным сигналом для смертельного удара, который будет нанесен всем антифашистским элементам страны. И уже 1 августа, в первый день начавшейся стачки, он в своем «Пополо» задорно предупреждает государственную власть: «если правительство в 48 часовой срок не прекратит забастовки, – этим займутся фашисты».

Забастовка провалилась, и 3 августа официально была прекращена. Сторонники правительства утверждают, что она быстро исчерпалась и выдохлась сама собою, и фашисты через двое суток обрушились лишь на ее хвосты. Сторонники фашизма, напротив, приписывают ее поражение всецело действиям черных дружин. Не так важно, на чьей стороне правда, – важно, что фашистам удалось лишний раз демонстрировать свои силы и свой героизм: повсюду они активно налаживали противодействие стачке. Средние классы, утомленные неурядицами, стали еще громче проклинать все эти беспорядки и потрясения, а заодно – и жалкую слабость правительства, неспособного ни предотвратить безобразий, ни примерно покарать за них. С другой стороны, коммунисты обвинили в неудаче все тех же злосчастных социал-предательских вождей, добивая и без того уже лежачий партийный аппарат. Но Муссолини, разумеется, повернул события – против правительства: «поражение красной авантюры – писал он – наглядно вскрыло пороки итальянской государственности; еще раз в полной мере проявилась импотенция либерального государства, его вечная неподготовленность, нерешительность, безволие». Его нельзя улучшить, – его нужно уничтожить. «Желез всех шимпанзе экватора не хватило бы для омоложения пришедшего в дряхлость старика. Качества либерального итальянского государства делают его едва достойным похоронного а-ла-ла фашизма».

Кризис кабинета закончился тихо и бесславно как раз к началу всеобщей забастовки. После неудач с Орландо, Саландрой, Бономи, пополяром Меда, демократом Нава, – портфель премьера был сохранен за Факта, и несколько перемен в личном составе министров, прошедших под знаком «расширения базиса власти», не могли заметно изменить общий облик правительства; оно осталось коалицией бессилий. В сущности, после августовской забастовки начинается его агония. Его окружало общественное равнодушие: оно было уже живым трупом. Палата почти без прений вотировала ему доверие и разошлась на летние каникулы. Правда, за кулисами шли слухи, что социалисты собираются перейти к активной парламентской политике, что с ними заодно группа Нитти, что пополяры тоже готовы к переговорам, но разрываются внутренними разногласиями и т. д. Но все эти слухи только подтверждали в конечном счете скептические тезисы об итальянском парламентаризме.

К тому времени мысль о фашистской революции окончательно созревает в сознании Муссолини. Он уже не скрывает ее. Он приступает к последним приготовлениям. Впоследствии он не раз подчеркивал свое персональное авторство в революции. «Великие исторические движения вытекают не из сложения чисел: они создаются волею – вспоминал он на пятилетнем фашистском юбилее 23 марта 1924 года. – Это я ее хотел, этой операции, это я вызвал ее. 16 октября я созвал в Милане тех, кто должен был стать военными вождями восстания. Я им сказал, что не принимаю больше никакой отсрочки. Нужно было идти вперед, дабы Италия не впала в позор и посмешище».

Наряду с технически-военной подготовкой переворота, усиленно проводится и его идеологическая подготовка. Муссолини говорит и пишет без устали. Он уподобляет себя «Кемалю-Паше победоносного Милана-Ангоры». Он продолжает громить трусливый парламентаризм, он не щадит либеральную буржуазию, в своей прессе одергивающую фашистов, он резко и властно ставит перед страной проблему нового правящего слоя. «Либеральное государство – это маска, за которой не скрывается никакого лица. Это леса, за которыми нет здания… Те, кому подобает быть с этим государством, чувствуют, что оно подошло к последней черте позора и комизма… Государство, не умеющее и не рискующее выпустить своей газеты только потому, что печатники объявили забастовку, государство, живущее и действующее среди вечных колебаний и проявлений слабости, – обречено на гибель. Такое государство рушится и падает, подобно опереточной декорации». Любопытна и оценка классов в устах фашистского вождя у порога власти: «Есть пролетариат, заслуживающий наказания, дабы он мог исправиться, есть буржуазия, ненавидящая нас, пытающаяся смешать наши ряды, оплачивающая листки, на нас клевещущие, – буржуазия, по отношению к которой у меня не будет и капли жалости… Итальянская буржуазия – ее правильней было бы назвать джиолиттианской буржуазией – имела свои заслуги. Теперь она должна сойти со сцены»…

Фашизм хочет стать новой породой людей, призванной править и указывать надлежащее место всем классам населения. В своей знаменитой речи в Удине 20 сентября 1922 года Муссолини бросает лозунг: «Рим или смерть». Он говорит о «борьбе Нации против антинационального государства». Он раскрывает все скобки, формулирует свою основную мысль с рекордной четкостью и силой: – «Мы хотим управлять Италией. В этом наше credo, наши стремления. В Италии не было и нет недостатка в программах спасения. Но ей не хватает настоящих людей и необходимой воли. Мы – новые люди, и мы сумеем управлять новой Италией. Великую ответственность возложит этим фашизм на свои плечи. Ему придется напрячь все силы своих мускулов. Если он не удовлетворит всех и будут недовольные – неважно: совершенство живет лишь в отвлеченных теориях философов».