Непримкнувший. Воспоминания - Дмитрий Шепилов

А дальше идет такая абракадабра вымыслов, что уму непостижимо.

Хрущев надолго исчезает куда-то. (По его рассказу, он был где-то в Курской губернии.) Когда и где он вступил в Коммунистическую партию – старательно замалчивается, и трудно сказать, по какой причине. В Большой Советской Энциклопедии указывается, что Хрущев – член партии с 1918 г., без указания более определенной даты и места вступления в партию. Биографическое же повествование возобновляется на том, что Хрущев «по партийной мобилизации направляется на фронт, в распоряжение политотдела одной (?!) из стрелковых дивизий» (с. 45–46).

Дальше туманно говорится о «молодом двадцатипятилетнем комиссаре», без указания: комиссаре чего? О том, что он, как положено комиссару, прошел тысячекилометровый путь к Черноморскому побережью.

И только через 40 с лишним лет маршал С.М. Буденный вдруг каким-то чудом вспомнил, что в 1919 г. в 19-й стрелковой дивизии в 74-м полку комиссаром 2-го батальона был Н. Хрущев. Пусть это утверждение С. Буденного останется на его совести.

Но даже если оно верно, хотя и противоречит многим другим фактам и по меньшей мере является преувеличением, то оно одно должно было остановить борзую руку биографов, когда они возводили Хрущева в ранг одного из создателей Красной Армии и ее великих полководцев. В биографии же сказано на этот счет не более и не менее как следующее: «Именно он, Хрущев, был одним из тех, под чьим руководством Красная Армия сорвала черный замысел американских, английских и французских империалистов, пытавшихся с помощью флота Антанты спасти от полного разгрома армию Деникина» (с. 51).

И далее: «…у черноморских берегов закончился в гражданской войне боевой путь комиссара Н.С. Хрущева – одного из активных создателей Красной Армии и организаторов победы молодой республики Советов над иностранными интервентами и внутренней контрреволюцией» (с. 51).

Вот, оказывается, какую всемирно-историческую роль сыграл в Гражданскую войну Никита Хрущев, скромно укрывшись под личиной комиссара батальона.

Я ни в малейшей степени не ставлю перед собой задачу дать биографию Н. Хрущева. Это сделают будущие историки, когда станут доступными необходимые для такой работы материалы. Я отмечаю лишь отдельные факты, наблюдения, живые впечатления, касающиеся Хрущева, оставившие отпечатки в моей памяти или при личном общении с ним, или из рассказов третьих лиц.

Девять лет возглавлял Хрущев московскую столичную и двенадцать лет – огромную украинскую партийную организацию. В разное время многочисленные товарищи, соприкасавшиеся с ним по работе в Москве и на Украине, рассказывали мне, какими методами Хрущев прокладывал себе путь по ступеням власти.

Много позже (о чем я расскажу дальше) один из старейших деятелей Коммунистической партии, член ее с 1897 г., бывший депутат и председатель большевистской фракции 4-й Государственной думы, председатель ЦИК СССР и зам. председателя Верховного Совета СССР Григорий Иванович Петровский передавал мне через третье лицо:

– Вы не знаете, что такое Хрущев. А я знаю. Я это и на себе испытал. В январе 1938 г. Хрущев прибыл к нам на Украину Первым секретарем ЦК. Развенчал Ленина. Утвердил культ Сталина. Меня объявил врагом народа. И началось…

Без ведома и прямой санкции Хрущева не решались никакие персональные вопросы опустошительных чисток 1937–1938 гг. и последующих годов по Москве и Украине. Таким путем тысячи и тысячи ни в чем не повинных людей были ввергнуты в пучину невероятных страданий, нашли свою мученическую смерть с клеветническим клеймом «врага народа».

И может быть, самое примечательное и отталкивающее в этой стороне деятельности Хрущева состояло в том, что многих из тех, кого он отправил на эшафот, Хрущев затем с непревзойденным в истории лицемерием оплакивал с высоких партийных и правительственных трибун. Причем в этих стенаниях виновниками гибели прославленных коммунистов выставлялся, конечно, прежде всего Сталин и другие его соратники, но не он, Хрущев.

Интриги, доносы, лесть, наветы – никакими средствами не гнушался Хрущев для того, чтобы шаг за шагом укреплять свое положение и уверенно карабкаться вверх.

Решающим здесь было искусство постоянного поддержания доверия и расположения Сталина. И ради этой цели никакая изощренность не казалась чрезмерной. В течение многих лет сталинского руководства непременными атрибутами любой публичной речи, статьи или книги были здравицы в честь Сталина. И все должны были подчиняться этому неписаному, но железному закону. И подчинялись, подчинялись все мы. Но Хрущев, кажется, поднялся в этом искусстве извержения елея до недосягаемых вершин.

Каждая речь, каждое выступление его представляет собой каскад сталинианы. Из многих сотен возможных иллюстраций приведу лишь одну.

1939 г. Идет XVIII съезд партии. На трибуне Первый секретарь ЦК КП Украины Н. Хрущев. В короткой речи он 26 раз прославляет сидящего здесь же за столом президиума съезда Сталина. Ему явно не хватает превосходных степеней. Подобострастно обращая свои взоры к столу президиума, Хрущев употребляет следующие эпитеты:

– Наш гениальный руководитель.

– Наш вождь.

– Наш великий Сталин.

– Сталинский Центральный Комитет.

– Любимый вождь – великий Сталин.

– Партия Ленина – Сталина.

– Сталинские пятилетки.

– Партия Ленина – Сталина стальной стеной окружает сталинский Центральный Комитет и своего любимого вождя – великого Сталина.

– По первому зову товарища Сталина.

– Исторические указания нашего великого Сталина.

– Учение товарища Сталина.

– Глубочайшее новое, что в докладе внес товарищ Сталин.

– От всей души, ласково, любовно и торжественно украинский народ провозглашает: «Хай живе ридный Сталин».

– …Невиданная сплоченность… вокруг вождя и учителя, друга украинского народа товарища Сталина.

– Да здравствует величайший гений человечества, учитель и вождь, который ведет нас победоносно к коммунизму, наш родной Сталин!

И так вся речь (см. Стенографический отчет XVIII съезда).

Но многие годы заискивания, лавирования, подобострастия, вечного страха допустить какую-нибудь случайную осечку и погибнуть, годы интриг, подсиживания, устранения с пути конкурентов – все это позади. Сталина больше нет. Теперь – рукой подать до вершины. Нужно лишь взять последние препятствия, убрать или уничтожить последних конкурентов.

Вперед, Никита Хрущев.

Вперед – без страха и сомнения!

Меня вызывает Жданов

«Александровские мальчики» и «комсомольцы двадцатого года». Дом тер пимости для духовных наставников партии. Оккупационная армия и мясо для зверей Венского зоопарка. Шанс породниться с Габсбургами. Литвинов и Коллонтай в «кремлевской столовой». Советские люди хотят просто хорошо жить. У кого красивее урны на улице и кто победил Гитлера?

Берия, Жданов, Вознесенский…

Да простит мне читатель мои невольные ошибки и заблуждения, мои попытки представить себе мысли Лаврентия Берии в период после окончания войны. Попытки представить его состояние: страх, вечное сосущее неотвязное чувство страха перед Сталиным. Что думает о нем этот человек? Не ворвутся ли к нему в особняк на Садово-Кудринской улице кромешной ночью неведомые новые опричники Сталина? Разве не было так с его предшественниками – Ягодой? Ежовым? Абакумовым?

Почему Сталин так пристально смотрит на него в последнее время? Почему несколько раз он обошел его, не пригласил к себе на ужин?

Может быть, это козни против него Жданова, или Вознесенского, или обоих сразу? За последние годы Вознесенский непомерно возвысился. Сталин передоверил ему огромную власть в решении экономических вопросов. Авторитет Вознесенского непререкаем. Жданов стал интимно близок со Сталиным. Он главный советчик Сталина по всем идеологическим вопросам. Все свободное время Сталин проводит со Ждановым.

Так, возможно, создавались психологические основы созревшего затем заговора Берии против Жданова и Вознесенского.

Как ученый и партийный работник идеологического фронта, я никак не соприкасался с Л. Берией, был очень далек от него, безотчетно испытывал к нему антипатию и не мог, конечно, предполагать, что когда-нибудь окажусь в сфере его внимания. Но по воле Фортуны случилось именно так. В определенный период я, не зная сам того, оказался вдруг фигурой на шахматной доске, за которой Берия вел свою сложную игру. И его «внимание» ко мне лишь в силу прихоти все той же Фортуны не кончилось для меня трагедией.

Все это было связано с той более-менее постоянной тайной войной, которая велась в Политбюро (Президиуме) ЦК за влияние на Сталина, за близость к нему. Это было равносильно борьбе за сохранение себя в руководящем ядре партии, а при определенных обстоятельствах – равносильно борьбе за жизнь.