Красная площадь - Эдуард Тополь

– Иван Васильевич, видите этот «ремонтный» «пикап»? Это подслушивающая машина отдела внутренней разведки МВД. Моя квартира полна радиомикрофонами. Они пытаются меня запугать, чтобы я бросил это дело.

– Понятно, – сказал он. – Идемте отсюда, вы простудитесь.

В комнате Ниночка уже познакомилась с Валей Пшеничным и ловко застилала постель. Генерал, не сказав ни слова, оставил квартиру, и, минуту спустя, мы с любопытством наблюдали из окна, как он вышел из подъезда, подошел к двум черным «Волгам». Из них тут же вышли пятеро дюжих, спортивного сложения фигур, направились через улицу к «ремонтному» «пикапу». «Пикап» трусливо тронулся с места, пробуя выехать из снежного сугроба. Генерал не спеша вытащил из кармана пистолет, и бесшумный выстрел пробил заднее колесо машины. Пятеро мужчин подошли к «пикапу», генерал рывком открыл боковую дверь, и трое стукачей испуганно, под дулом генеральского пистолета, вышли из машины. Еще через минуту эти трое были в моей квартире. Спешно, пряча глаза, они заменили пробки в электросчетчике в прихожей, извлекли два микрофона из газовой плиты на кухне, еще один был на резиновой присоске под тумбочкой в комнате и последний – в телефонной трубке.

– Больше нигде нет? – спросил у них Жаров.

– Никак нет, товарищ генерал-майор…

– Рагимов, – приказал генерал одному из своих подчиненных. – Пойди с ними и забери все пленки. И пусть уматывают с моих глаз, пока живы. Больше этого не будет, Игорь Иосифович. Можете работать спокойно. В чем еще нужна помощь?

– Нет ли у вас адреса телохранителя Мигуна?

– Рад бы, но чего нет, того нет. У него была своя охрана, из ГБ.

Ниночка пришла с кухни в аккуратном передничке, с чайным сервизом на подносе. Спросила:

– Хотите чаю, товарищ генерал?

– Спасибо, – сказал генерал. – Не буду вам мешать. – Он посмотрел на меня, Светлова, Пшеничного. – У вас, я думаю, сегодня будет немало работы. Игорь Есич, можно вас на минуту? – он оглядел квартиру, соображая, куда бы уединиться со мной, и прошел на кухню.

– Н-да, квартирка у вас не ахти, – сказал он на кухне. – Ладно. Кончите это дело, получите другую, получше. Но я вас позвал сюда не для этого. Леонид Ильич просил вам передать: вы должны в этом деле сделать все, что в ваших силах. Никаких ограничений в средствах и действиях. Возьмите вот это, – он достал из внутреннего кармана кителя небольшой засургученный пакет, положил его на кухонный столик. – И запишите мой телефон, – он продиктовал номер. – Звоните в любое время дня и ночи, меня соединят. Я хочу, чтобы вы четко поняли: в ваших руках судьба товарища Брежнева и… ваша собственная.

– Иван Васильевич, я могу знать какие-нибудь подробности? То, что вы знаете?

– А какие я знаю подробности? Сейчас никто ничего толком не знает. Что было у Суслова на уме, когда он начинал «Каскад»? Кто в его команде и что они теперь собираются делать? На всякий случай мы ввели в Москву Кантемировскую дивизию. Это я знаю. Но война-то будет не на улицах, война может быть на заседании Политбюро. Только неизвестно, кто теперь ее начнет вместо Суслова и с каких они пойдут козырей. Раньше-то все на Мигуне держалось. Он подозревал, что Суслов готовит правительственный переворот. И поэтому Леонид Ильич разрешил ему установить за Сусловым наблюдение. Это было с месяц назад. Через месяц Суслов пригласил Мигуна на беседу, и Мигун покончил с собой. Вот все, что мы знаем.

– Скажите, а где сейчас Юрий, сын Леонида Ильича?

– Он только что прилетел из Люксембурга. Был там во главе торговой делегации. А что?

– Теперь ему лучше всего посидеть дома, возле отца. Во всяком случае, он должен быть там, где исключена проверка его телефонных разговоров и личных связей. И то же самое нужно сделать с Галиной Леонидовной.

– Ох-ох-ох!… – совсем по-стариковски вздохнул Жаров. – Эту бабу не удержишь! Ладно, мы подумаем. Желаю удачи. – Он протянул мне руку. – И звоните мне в любой момент.

Я пожал ему руку, а он вдруг спросил:

– У вас есть коньяк?

– Есть…

– Налейте мне рюмку. Сердце закололо.

– Может, вызвать «скорую»?

– Нет, нет, – он усмехнулся. – Для врачей я абсолютно здоров. Сейчас отпустит.

Я подал ему рюмку с коньяком, он выпил залпом, подождал несколько секунд.

– Вот и все, – сказал он с посеревшим лицом и явно превозмогая внутреннюю боль. – Удачи вам. – И вышел, ссутулившись.

Я посмотрел ему вслед. Даже охрана нашего правительства стара и страдает сердцем! Я распечатал засургученный пакет. В нем была пачка новеньких сторублевых купюр, обернутая банковской бумажной лентой с надписью – «10 000 рублей», и сложенный вдвое гербовый бланк с красным грифом и текстом:

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ПРЕЗИДИУМА ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ СЕКРЕТАРЬ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА КПСС

Леонид Ильич БРЕЖНЕВ

Следователь по особо важным государственным делам при Генеральном прокуроре СССР Старший советник юстиции тов. ШАМРАЕВ ИГОРЬ ИОСИФОВИЧ выполняет правительственное поручение. Всем государственным, военным, административным и советским учреждениям надлежит содействовать его работе и выполнять все его требования.

Леонид Брежнев

Москва, Кремль, 23 января 1982 года

Я вложил этот бланк и деньги в карман пиджака и пошел в комнату проводить со Светловым и Пшеничным свой «совет в Филях».

Часть 4

Кандидат в убийцы

Москва еще спала, когда старший следователь Московской городской прокуратуры Валентин Пшеничный доехал первым утренним поездом метро до станции «Арбатская». Пустой эскалатор поднял его наверх, на еще темный, метельный Арбат. От Арбата до улицы Качалова, где находится квартира-явка бывшего первого заместителя Председателя КГБ Мигуна, – 10 минут пешего хода, и Пшеничный, надвинув поглубже свою зимнюю шапку-«пирожок» и подняв воротник рыжего ратинового пальто, двинулся в ту сторону. Главная черта следователя Пшеничного, из-за которой я и включил его в свою следственную бригаду, – дотошность. Однажды, во время розысков похищенного на Курском вокзале журналиста Белкина, я поручил ему поискать на этом вокзале хоть одного свидетеля этого похищения. И в течение суток – без единой минуты сна, отдыха или перерыва на еду – Пшеничный, как бульдозер, проутюжил своими допросами не только всех служащих вокзала, но и несколько сотен привокзальных таксистов, носильщиков, мелких спекулянтов, воров, алкашей, гадалок и лотошников, и нашел-таки свидетеля! Я думаю, если бы он был не следователем, а, скажем, бурильщиком нефтяных разведывательных скважин, он нашел бы нефть в любой точке мира – просто пробурил бы ее насквозь, до Саудовской Аравии, и никакая магма его бы не остановила…

Поэтому ночью во время разработки с ним и Светловым плана следствия я поручил ему опросить жильцов дома № 36-А по улице Качалова: может быть, кто-нибудь из них видел или слышал хоть что-то подозрительное в день «самоубийства» Мигуна. Я не сомневался, что Валя Пшеничный допросит не только всех жильцов дома № 36-А, но, как минимум, еще домов пятнадцать вокруг. Но я и не думал, что он выскользнет из моей квартиры в шесть утра, чтобы немедленно приступить к работе, и когда – в воскресенье! Позже, в рапорте, Пшеничный написал скупо и скромно:

«Желая ознакомиться с местом происшествия, я прибыл на улицу Качалова в 6 часов 17 минут».

Улица имени великого русского актера Качалова, тихая даже в будничные полдни, была в такую рань пуста, темна и заснежена. Несколько высоких, двенадцатиэтажных новеньких домов, построенных по спецпроекту для высокопоставленных чинов Совета министров, с двухэтажными квартирами для дочери Косыгина, засекреченных академиков-атомников и другой партийно-научно-артистической элиты, были заштрихованы заметью снежной метели. Возле булочной на первом этаже дома № 14 из хлебного фургона сгружали лотки свежего хлеба и булок. Вся Москва знает, что такой свежий хлеб из чистой пшеничной муки можно купить только в 4-х местах: на Кутузовском проспекте у дома Брежнева, в Елисеевском магазине на улице Горького, на Новом Арбате у кинотеатра «Художественный» и вот здесь, у так называемых «правительственных» домов. Запах свежеиспеченного хлеба встретил Валентина еще издали, и он зашел в булочную, показал приемщице свое удостоверение следователя и, кроме возможности поболтать на разные отвлеченные темы, получил калорийную булку и чашку кофе. Приемщица оказалась разбитной веселой бабенкой, она знала имена почти всех постоянных покупателей хлеба из окружающих домов, и вскоре Пшеничный уже записывал в блокнот тех, кто обычно покупает хлеб в этой булочной во второй половине дня: Ксения, домработница дочки Косыгина; Маша, домработница артиста Папанова; Иван Поликарпович из Совмина самолично покупает только ржаной хлеб каждый день после работы; Роза Абрамовна, профессорша из дома № 36-А; девятилетняя Катя-«пирожница», ученица соседней, на Мерзляковке, детской музыкальной школы, каждый день после занятий забегает съесть свеженький «наполеон»; ну и так далее, шестьдесят человек, включая 27 домработниц, шесть академиков, восемь дипломатов и трех актеров. Пшеничный наметил себе допросить их всех, поскольку каждый из них мог 19-го после полудня проходить мимо дома 36-А и увидеть что-нибудь интересное.