Идеальный обман - Йен Пирс

— Все правильно, — прервал ее второй чиновник из министерства, который выглядел слегка смущенным, — но речь не об этом. С сожалением должен сообщить, что на самом высоком уровне принято решение не утверждать вас в должности начальника управления.

Флавия оторопела.

— Почему?

— Поскольку подобные решения принимаются строго конфиденциально, мне это известно лишь в общих чертах, — ответил чиновник с сожалением, похожим на искреннее. Было видно, что удовольствия от своей миссии он не получает. — Претензий к вам нет, все годы вы прекрасно работали. Но наверху решили, что управление должен возглавить человек, правильно понимающий политику руководства.

— Что значит «правильно понимающий политику руководства»?

В ответ он лишь слабо улыбнулся.

— Может, руководству не нравится, что я женщина? — усмехнулась Флавия.

— Ни в коем случае. — У чиновника был такой вид, словно он испугался, что Флавия привлечет его к Европейскому суду по правам человека.

Она молчала. Двое из министерства поерзали на стульях, переглянулись. Было ясно, что сценарий этого разговора разработан заранее.

— Мы сознаем, что после года руководства вам будет трудно вернуться в положение подчиненной.

— Вы полагаете, что мне следует уйти?

— Конечно, у вас есть возможность все обдумать, но нам хотелось бы решить вопрос сейчас.

— То есть я должна написать заявление об уходе?

— Мы можем предложить вам два варианта, — сказал старший чиновник после продолжительного молчания. — Первый: занять более высокую административную должность…

— Где?

— В Барии [9].

— Ах вот оно что…

— Если это для вас неприемлемо, то вы можете рассчитывать на крупное выходное пособие…

— Довольно! — прервала его Флавия. — Так, по-хамски, не поступали ни с кем. Решили назначить начальником кого-то другого? Прекрасно. Хотя должна без ложной скромности заявить, что не знаю никого, кто справился бы с этой работой лучше. Но избавляться бесцеремонно, словно меня поймали за руку, когда я запустила ее в кассу, чересчур.

— Мы понимаем, вам неприятно, — произнес старший чиновник, — и искренне сочувствуем. Но нам даны четкие инструкции.

— А все-таки почему я не могу вернуться на свою прежнюю должность, какую занимала при генерале Боттандо?

— Потому что новый начальник скорее всего захочет иметь заместителем своего человека. А положение рядовой сотрудницы вас вряд ли устроит.

Что верно, то верно. Еще при Боттандо Флавия привыкла командовать, и представить себя опять рядовым оперативным работником было невозможно.

— Мне очень не хочется вас огорчать, — сказала Флавия, — но уволить меня с должности вы не имеете права. Дело в том, что я жду ребенка, а по закону беременных женщин, занимающих высокие государственные должности, увольнять нельзя. Начальники попадают под данную категорию. Передайте руководству, что в противном случае их ждет суд, и они его проиграют.

Это известие застало чиновников врасплох. Они посмотрели на Флавию так, будто она объявила, что является дочерью папы римского.

Флавия улыбнулась:

— Я вам тоже искренне сочувствую. Но ничего не поделаешь, женщины и не на такое способны.

— Примите наши поздравления… — побормотал первый.

— Спасибо. — Она встала. — Теперь, видимо, вам придется серьезно обдумать ситуацию. По-тихому избавиться от меня не получилось. Если руководству нужен громкий скандал, пожалуйста.

«Разумеется, это не победа, — размышляла Флавия, возвращаясь к машине. — Я просто выиграла немного времени, чтобы ответить ударом на удар».

Работе отданы двенадцать лет жизни, и вот итог. Неожиданно она почувствовала облегчение. Что хорошего во всем этом? Рутина, неисполнительные подчиненные, необходимость каждое утро читать рапорты о кражах, которые никогда не будут раскрыты, постоянно выбивать у начальства деньги. Она сыта этим по горло. Ей до смерти надоело маневрировать среди чиновников, как эти двое.

Флавия поняла, что сопротивляется только из принципа. Нельзя позволять, чтобы о тебя вытирали ноги. Но сердце к этой работе больше не лежало.

В голове у нее звучала реплика одного из чиновников о правильном понимании политики руководства. Что она значила? Да, ей запретили заниматься расследованием похищения картины Клода Лоррена, а она не подчинилась. Но почему это кого-то взволновало? Ведь соблюдалась строгая секретность. Ее следовало поблагодарить, а не увольнять.

Флавия собиралась пригласить верных людей и рассказать им обо всем. Там, наверху, хотели войны? Они ее получат. Для начала она раскроет секрет похищения картины Клода Лоррена и ее возвращения в музей. Секрет, который знают двое, больше не секрет.

Пока она решила посвятить в это дело троих, которым безоговорочно доверяла. Руководителя оперативной группы Паоло, стажера Коррадо и руководительницу следственной группы Джулию.

— В своем расследовании, — закончила Флавия, — я зашла слишком далеко, и от меня решили избавиться.

— Странно, ведь речь идет лишь о какой-то картине, — удивился Паоло. Настоящими преступлениями он считал только убийства.

Она пожала плечами:

— Очевидно, все пружины этого механизма нам пока не видны.

— В таком случае, — проговорил он, как обычно медленно, — надо копать материал. На Саббатини, на его знаменитого и могущественного родственника. Бывшего. Искать сообщников преступных деяний Саббатини десять, а может, и двадцать лет назад. Все-таки полезно иногда делать людям одолжение. Я знаю одного человека, который мне должен. Позвоню, повыкручиваю руки. В общем, будем стараться. А ты пока не торопись собирать вещи.

У Флавии навернулись на глаза слезы. Казалось бы, освобождается место. В интересах Паоло сидеть и тихо радоваться, а не бросаться на помощь.

— Желательно копнуть также и журналиста Доссони, — сказала она. — Кто снабжает его информацией? Я подумываю о том, не скормить ли ему что-нибудь. Хотя бы немного.

Управляемую утечку информации все одобрили. В данной ситуации это было разумно.

— И еще, — добавила Флавия, — где-то имеется отчет об убийстве жены Ди Ланны. От прессы его утаили, но обязаны были провести расследование. Взглянуть бы на его результаты.

Оставшись одна, она посидела какое-то время, оглядывая кабинет, почти год назад унаследованный от генерала Боттандо. Теперь с ним придется распрощаться. И очень скоро.

Флавия встретилась с Этторе Доссони в маленьком неопрятном баре за Олимпийским стадионом. Как только разговор зашел о серьезном, он предложил пройтись. Это глухое место выбрал Доссони. Когда она ему позвонила, он сказал, что привык действовать осторожно, и современные электронные устройства позволяют делать буквально чудеса. А вблизи стадиона трудно оперировать даже самыми хитрыми штуковинами. Флавия сочла это излишним, но спорить не стала.

Они прогуливались мимо мрачных статуй, воплотивших в крупнозернистом мраморе мужской идеал Муссолини. Доссони оказался полным мужчиной, который почему-то этого не осознавал, видимо, по-прежнему полагая себя молодым и спортивным. Двигался по-мальчишески, размашистым шагом, отчего подрагивали щеки, а на лбу скапливались капельки пота. Воротничок сорочки не сходился на шее.

— Итак, — произнес он, — вы намерены потребовать, чтобы я раскрыл свои источники?

— Нет.

— Тогда чего вы хотите?

— Маурицио Саббатини ваш знакомый. Верно?

Доссони усмехнулся:

— Глупо было бы отрицать. Уверен, вы откопали в каком-то досье.

— Вы такого же низкого мнения о нем, как и остальные?

Доссони задумался, затем отрицательно покачал головой:

— Нет. Кое-какие качества я в нем всегда ценил.

— Например?

— То, что он не был таким дураком, как другие. Наше ядро составляли человек двести, а всего нас было около двух тысяч. Студенты. Мы искренне надеялись свергнуть капитализм. А Маурицио ходил и посмеивался. Порой вставлял реплики, что сделать это не так легко. Мы с важным видом дискутировали на темы революции, а он играл в свои маленькие игры. И в результате оказался прав. Он любил посмеяться.

— А потом перестал.

Доссони кивнул:

— Да. Вы знаете почему.

— Он исчезает из виду почти на двадцать лет, — продолжила Флавия, — и вдруг выдает свой коронный трюк. Вы должны были обеспечить его пиаром. Я права?

— Да. Он заявил, что собирается вызвать большой переполох, как в старые времена. Заклеймить позором лицемерие государства и так далее. Я по-прежнему питал к нему симпатию, но его подход за двадцать лет не изменился. Маурицию остался дешевым памфлетистом.

— Но в печати информация не появилась. Почему?

— Я ждал от него доказательств, что это не пустое бахвальство. Он рассказал мне о картине. Я позвонил вам, и вы ответили, что ничего не знаете. Значит, солгали.