Палач и Дрозд - Бринн Уивер

молча улыбается мне, слегка покачиваясь в кресле, а полуприкрытые глаза наливаются стеклянным блеском.

– Ты такая красивая, – говорит он, когда в комнату заходит Дэвид с тремя накрытыми тарелками на тележке.

Щеки у меня вспыхивают от румянца.

– Спасибо.

– Очень красивая. Когда ты вошла в ресторан, я сказал… – Роуэн дважды икает и, чтобы скрыть это, снова пьет вино. – Я сказал: «Слоан – самая красивая девушка на свете». А мой брат назвал меня идиотом, потому что в Бостоне полным-полно девчонок, а я по дурости дал обет возлежания…

– Воздержания.

– …воздержания из-за девушки, которая меня не хочет.

От румянца щеки пылают огнем, а в сожженном дотла сердце пляшет пламя.

Торстен ухмыляется: наша беседа его забавляет. Губы у меня разъезжаются в улыбке, в груди перехватывает дыхание. Через силу удается выдавить:

– Роуэн…

Однако тот переключает внимание на стоящую перед ним тарелку.

– Нисуаз с говядиной, – восхищенно произносит Роуэн, беря нож и вилку. Я бросаю на Торстена взгляд: хозяин дома ликующе смотрит на него во все глаза. – Обожаю нисуаз с говядиной!

– Он самый, – говорит Торстен, кладя на язык сложенный вдвое кусочек тончайшего, как бумага, мяса с кровью. – Нисуаз.

– Роуэн…

– Очень хочу услышать ваш вердикт, – продолжает Торстен. – Перед вами – мое видение традиционного рецепта.

– Роуэн… – шиплю я, но уже поздно.

Тот зачерпывает полную вилку салата, сует ее в рот и, закрыв глаза, принимается жевать нарезанную зелень, фасоль, помидоры черри и… мясо.

– Фантастика, – говорит он невнятно. Нетвердой рукой снова зачерпывает салат и запихивает в и без того набитый рот. – Дижонская заправка домашнего приготовления?

От комплимента Торстен едва ли не сияет.

– Да, еще я добавил в нее половину чайной ложки тростникового сахара, так как мясо с привкусом дичи.

– Отлично!

Я закрываю глаза ладонями. Роуэн заталкивает в рот очередную порцию салата и падает лицом в тарелку.

В комнате воцаряется молчание. Мы с Торстеном взираем на мужчину: тот мирно дрыхнет на подстилке из салата, а изо рта у него свисает тонкий ломтик человечины.

Торстен встречает мой взгляд и словно выходит из эйфорической дымки.

Он думает, что я пила вино. Пусть немного, почти не опьянев, – но он уверен, что легко со мною справится.

Зря.

Под растерянным взглядом хозяина я легонько толкаю бокал, роняя его на тарелку. Хрусталь разбивается, заливая салат кроваво-красным вином.

– Что ж, – говорю я, откидываясь на спинку кресла и выкладывая на стол руку с зажатым в ладони блестящим стальным клинком. – Наконец мы остались вдвоем.

Богиня хаоса

Роуэн

Первая осознанная мысль, что родилась у меня в голове, складывается в одно-единственное слово и слетает с губ, будто увязнув в густом сиропе:

– Слоан…

В ушах слышится ритмичный грохот. Сперва мне кажется, это стучит в голове пульс, потом я разбираю переливы музыки. Сквозь бряцание барабанов и мечтательный гитарный перебор раздается звучный мужской голос.

Слоан подпевает. Когда в песне заходит речь о том, что надо размозжить кому-то голову и положить в кастрюлю, я наконец узнаю мелодию. Knives Out. Radiohead. От хрипловатого женского голоса тиски в груди разжимаются. Слоан, хвала господу, цела и невредима.

В отличие от меня.

В комнате раздается дикий вопль, и я открываю глаза. Взору предстает смутно знакомый канделябр, усыпанный безвкусными стразами. Я пытаюсь сосредоточить на нем взгляд. Остальное вокруг расплывается.

– Просто… не… дергайся… – раздельно произносит Слоан между истошными мужскими криками. – Я бы сказала, что тогда будет не больно, но сам понимаешь – это неправда.

Мужчина снова орет, и я поворачиваю голову. Ничего труднее в жизни не было – она весит килограммов пятьдесят.

Визги переходят в истошный вой. Слоан спиной ко мне сидит верхом на мужчине, дергающемся в кресле во главе стола. Что с ним делает, непонятно. Сквозь мешанину из вина и наркотиков пробиваются отдельные воспоминания.

Торстен. Этого типа зовут Торстен.

И он меня обыграл.

– Еще один маленький надрезик… Вот так…

Крики неожиданно стихают, и Слоан разочарованно дергает плечами.

– Слабак…

Она поднимает руку в заляпанной кровью перчатке и небрежно кидает глазное яблоко на хлебную тарелку перед самым моим носом.

Меня скручивает в рвотном позыве.

Слоан, услышав, оборачивается.

– Возьми миску, Роуэн! Живо!

Сдернув перчатки, она одним прыжком соскакивает с мужчины, приподнимает мне голову и подсовывает под нос железную миску.

Из желудка ручьем льется красное вино вперемешку с ужином. Слоан крепко держит меня за плечи.

– Не держи в себе, не надо, – мрачно бурчит она. – Уж поверь.

– Эта мразь накачала меня наркотой… – хриплю я, когда спазмы наконец стихают.

Я вытираю рот салфеткой. Руки дрожат и липнут.

– Ага.

– Долго я был в отключке?

– Пару часов. – Слоан протягивает мне непочатую бутылку воды и забирает миску, с сомнением покосившись в сторону коридора. – Надо бы выбросить, но Дэвид меня нервирует.

– Он хотел напасть на тебя?! Если хоть пальцем тронул…

– Нет-нет, что ты! – Слоан толкает меня в кресло, из которого я пытаюсь встать. Я заваливаюсь на бок. – Он совсем безобидный.

– Так в чем проблема?

– Он там ЕСТ. На кухне.

Я непонимающе трясу головой.

– Оставшиеся блюда… наш ужин.

– И что тут странного? Все едят.

С лица Слоан сходят последние краски.

– Ага… Все…

– Я тебя не понимаю.

– Ты ел человечину! – выпаливает она.

Я изумленно таращу глаза и, выхватив у нее миску, снова давлюсь рвотными спазмами.

– Господи, Роуэн… До чего это было мерзко! Ты прямотаки наслаждался вкусом. Никак не мог насытиться.

Меня тошнит еще сильнее.

– А потом взял и отключился с набитым ртом. Пришлось выковыривать, чтобы ты не задохнулся.

Я поднимаю на нее слезящийся взгляд и снова давлюсь рвотой. К счастью, в желудке пусто.

– Знаешь, что это был за окорок? Торстен признался под пытками. Я вытаскивала у тебя изо рта куски человечьей задницы!

– Ты вытаскивала – а я-то ел! Господи, Слоан… Какого черта ты не предупредила?!

– Я пыталась, но ты не слушал. Не помнишь разве?

Черт. Она права.

Я вспоминаю и это, и многое другое.

Слоан пристально за мною наблюдает. Она не так равнодушна, какой хочет казаться. Чем дольше я смотрю на нее, тем сильней с ее лица спадает маска, а под веснушками на щеках и носу проступает слабый румянец.

Глупая девчонка. Боится, что я признался ей в чувствах? Нервничает в предвкушении неприятного разговора? Думает, как бы его избежать?

Я должен любой ценой удержать ее рядом, даже если ради этого придется вдребезги разбить себе сердце.

– Нет. – Я трясу головой, уставившись на столешницу. – Последнее, что помню, – это как Дэвид завозит тележку. Потом черный