На пороге Будущего - Петрова Анастасия Владимировна

— Если бы не ты, нас унесло бы в океан, — добавила Сериада. — Почему ты велела повернуть обратно? Что ты почувствовала?

Евгения молчала. Прося Халена о возвращении в порт, она и не думала о возможном шторме. Просто ей показалось, что пора заканчивать прогулку.

Она бы больше не вспомнила об этом, как уже забыла о залеченной вчера ране Пеликена, если бы поздно вечером в спальне Хален, раздевшись, не показал ей свои гладкие руки.

— Я лет с шести был весь в шрамах. А теперь, смотри, даже от самого глубокого рубца не осталось и следа. Помнишь, вот здесь он был.

Евгения помнила: свинцового оттенка рубец тянулся вдоль левого бедра, эта рана была получена в первой битве с дикарями. Теперь его тоже не было. Кожа стала гладкой, как будто он никогда не держал в руках оружия, не охотился и не лазал по скалам.

— Ты целительница, моя любимая.

— Но я ничего не делала для этого!

— Олуди несет благодать в себе. Что ж, готовься. В скором времени о твоих способностях прослышат все, и в замок начнется паломничество.

Хален замолчал, увидев, каким расстроенным стало ее лицо.

— Что с тобой? — он нежно поцеловал ее в губы. — Это твое призвание. Почему ты недовольна?

— Мне не нравится, что от меня ничего не зависит. Медицина — это наука. Чтобы лечить людей, врачи учатся много лет и до конца жизни продолжают узнавать что-то новое. А про меня будут говорить, что мне достаточно прикоснуться к больному, чтобы излечить его. Так не бывает. Не все болезни лечатся, и наложения рук недостаточно. Если уж это мое призвание, то я должна его развивать — знать о разных болезнях, разбираться в анатомии.

— Достойные слова, — кивнул он. — Не сомневаюсь, что гильдия врачей пойдет тебе навстречу. Они учат юношей по семь-восемь лет, прежде чем принять в свои ряды, но тебе наверняка понадобится меньше времени, ведь в чем-то ты образованнее их.

Она прижалась к его горячему плечу, провела по нему губами.

— А сегодняшний случай? Я, можно сказать, предвидела будущее. Как ты думаешь, это умение тоже со временем разовьется?

— Не уверен, что хочу этого, — произнес он задумчиво. — Большая мудрость приводит к большому горю… Я предпочел бы не знать своего будущего. Видеть завтрашний день — значит быть обреченным лишь на один вариант событий. Есть от чего впасть в отчаяние… Давай будем считать, что сегодняшнее происшествие было лишь счастливой случайностью.

Евгения уютно устроилась у него под боком. Он быстро заснул. Она скинула одеяло — рядом с Халеном ей всегда было жарко. Прислушиваясь к его тихому дыханию, она смотрела в темноту, где постепенно вырисовывались очертания резных шкафов. В распахнутое окно вливался запах мокрой земли, освеженной дождем листвы. Вокруг башен носились летучие мыши, и в ушах звенело от их писка.

Как быстро привыкает ко всему человек, думала Евгения. В это время год назад она решала задачи по высшей математике и гадала, кто из знакомых мальчиков первым пригласит ее в кино. И была уверена, что впереди — институт, знакомство с новыми мальчиками, неспешная учеба. А теперь все это кажется сном. Даже тоска по родителям притихла, отступила под грузом новых впечатлений. Хален заменил ей отца и мать. Не будь его, что было бы с ней? Его немногословная любовь поддерживала и защищала ее, как могучее дерево дает новому побегу возможность расти, прикрывая от жгучего солнца и холодных дождей. Не зря на фамильном гербе Фарадов изображено дерево, осеняющее город густой кроной. В ее прежнем мире не существовало безусловных авторитетов, людей, стоявших выше закона и критики. А здесь если что и сдерживало безудержное преклонение подданных перед царем, то лишь он сам. Евгения вспомнила рассказы Камакима и Айнис о Шурнапале — дворце Рос-Теоры. Хален тоже мог бы построить себе целый город из белого мрамора, под золотыми куполами, и принимать низко кланяющихся послов, сидя на высоком троне. Но сохранило бы это любовь его народа? Он знал, что преклоняются перед царем, но любят — человека. Его простой быт и ежедневный труд приносили больше политических дивидендов, чем любые жесты на публику. Для него правление заключалось не в председательстве на заседаниях Совета и не в подписании указов, а в самостоятельном решении всех вопросов, будь то тяжба между землевладельцами или обвал шахты в далеком руднике. Хален держал руку на пульсе страны, чувствовал каждый удар ее сердца, знал настроение своих подданных, как свое собственное.

И этот человек любил Евгению. Понимание этого заставляло ее действовать. Не такой она была женщиной, чтобы тихо жить в тени мужа, удовлетворяясь его успехами. Ее прежде по-детски не определенный характер под влиянием мужа и собственного, ко многому обязывающего титула начал формироваться, и то, что ее отец несколько лет назад неделикатно называл «шилом в заднице», на глазах превращалось в определяющую черту натуры — неспособность удовлетворяться малым. Ей недостаточно было гордиться мужем. Она желала, чтобы и он гордился ею. Это было стремление, принесенное из прошлой жизни, где женщины самоутверждались мужскими методами. Евгения надеялась, что этот мир как-нибудь смирится с ее неженской активностью. В конце концов, непререкаемый авторитет Халена распространяется и на нее.

Лежа в темноте, накручивая на палец прядь волос, она придумывала речь, которая поможет ей завтра убедить местных эскулапов взять ее в обучение.

7

Эскулапы и не думали возражать. На первом курсе медицинской школы Киары было немало женщин. Они изучали свойства различных веществ и учились готовить лекарства, познавали основы анатомии, получали навыки в выхаживании больных. К высотам медицины женщин, конечно, не допускали — и хирургия, и научные исследования были прерогативой мужчин.

Медицинская школа, называемая Домом Абима по имени олуди, исцелявшего больных и воскрешавшего мертвых, находилась на юго-востоке Киары, в Школьном квартале. Они отправились туда рано утром. Редкие прохожие кланялись и долго смотрели вслед их экипажу, охраняемому вооруженными всадниками. Город неспеша просыпался, оживал после ночи. На красных крышах щебетали птицы. Замерли в утреннем безветрии листья старых платанов. Солнце поливало золотом дороги, сверкало в непросохших после вчерашней грозы лужах. Сокращая путь, возница свернул в жилые кварталы. Здесь были улицы богатых — тихие, тенистые, не скрывавшие за коваными оградами двух- и трехэтажные каменные дома, украшенные мрамором, бронзой и резным деревом. На плоских, чуть скошенных для стока дождевой воды крышах завтракали хозяева, а расположившиеся на террасе внизу музыканты услаждали их музыкой.

Дальше шли жилища бедноты. Дети играли в узких переулках, куда еще не добралось солнце. В крохотных садиках наливались соком плоды. Слышалась женская перекличка, детский плач. Сквозь дыры в покосившихся заборах царскую карету провожали внимательные глаза.

Еще дальше от замка жили чиновники и священнослужители. Ближе к городской стене располагались улицы ремесленников с их лавками и мастерскими, и вплотную к ним примыкал Школьный квартал. Сюда горожане отводили сыновей: одних — в общие училища, других — в привилегированные школы, где за определенную плату дети получали не только хорошее образование, но и товарищей из достойных семей. У коммерсантов, военных, мастеровых, челядинов — у всех были школы, которые они считали подходящими для своих детей. В одном из лучших заведений для будущих торговцев учился и сын Халена, но всем было понятно, что после окончания учебы настоящий отец отправит его в высшую офицерскую школу.

В Доме Абима не только получали образование будущие врачи. Это был настоящий институт, сотрудники которого проводили научные эксперименты, писали и защищали перед коллегами солидные труды и преподавали в школе, где учились их собственные дети. Впрочем, немало здесь было юношей и девушек из других сословий. В обществе Ианты не существовало строгого кастового принципа, и ничто не запрещало молодым людям выбрать себе занятие по душе. Работу научных центров царь оплачивал из собственной казны. Это не ложилось на нее тяжким бременем, поскольку город Киара являлся собственностью царской семьи и его доходами Хален имел право распоряжаться лично.