Антик с гвоздикой - Ирина Мельникова

Но Ксения тем не менее сложила письмо вчетверо и спрятала за корсет.

— Много будешь знать, плохо будешь спать!

— Зря вы так, барышня! — Теперь Марфуша обиделась всерьез. — Мальчонка из Завидова, тот, что письмо принес, всего часа три прошло, как назад убежал. А перед этим чуть в руки Корнилы-управляющего не попался. Представляете, что было бы, если бы у него это письмо нашли? Только я сообразила и сказала, что это подпасок из Матурихи до меня пришел. Дескать, моей старшей сестры первенец. Он и впрямь на Гошку смахивает, так что Корнила Матвеевич поворчал немного для виду, но мальчонку проверять не стали. — Горничная сердито сверкнула глазами. — А вы говорите, не твое, мол, дело!

— Ладно, прости, — сдалась Ксюша и смущенно пояснила: — Пишет друг князя, Аркадий. Сообщает, что завтра они будут ждать нас с Павликом за озером. Князь станет учить его ездить на лошади верхом.

Ксения ойкнула и, прикрыв рот рукавом, боязливо оглянулась на дверь.

— Коли барыня про эти занятия узнает, нам не сдобровать!

— Постараемся, чтобы не узнала! — После тех слов, которые ей написал в письме Аркадий, Ксюша почувствовала себя вдруг смелой и независимой, почти Жанной д'Арк, и, ответив Марфуше подобным образом, сама поднесла спичку к хворосту для костра, отрезав все пути к отступлению.

ГЛАВА 8

После ужина князь и Аркадий не отправились, как обычно, в кабинет, чтобы продлить вечернюю беседу за бокалом славного вина, а молча покинули столовую и разошлись в разные стороны. Григорий был крайне раздражен ссорой с графиней Изместьевой и с Аркадием, поэтому решил спуститься в парк и погулять по темным аллеям, чтобы собраться с мыслями и обдумать дальнейшую тактику действий против изрядно распоясавшейся соседки.

Аркадий же, прихватив бутылку шабли, устроился в библиотеке, двери которой выходили на галерею, опоясывавшую дом по второму этажу. Распахнув створки настежь, он устроился в низком кресле и, не зажигая света, стал наблюдать, как пузырятся от легкого дуновения шторы. Баловень ночной ветер то втягивал их вовнутрь, то выбрасывал наружу. А с улицы наносило медвяным ароматом только что распустившегося донника, горьковато-пряным мяты и мелиссы. Правда, ему никак не удавалось перебить те резкие запахи, что проникали в дом с конюшен вместе с мухами — крупными, зелеными, изрядно нахальными и вездесущими.

На борьбу с ними дворецкий Елистрат поднял всю челядь от мала до велика. Бои шли с переменным успехом. Мухи наседали, слуги отбивались. Но близость конюшен и псарни не давали даже малейшего повода усомниться в том, кто в этой войне окажется победителем.

Ознакомившись более-менее с положением дел в имении, князь первым делом решил вынести хозяйственные дворы и конюшни за пределы усадьбы. С этой целью он уже не первый день сидел за картами земель, беседовал с управляющим, чтобы представить себе полную картину сезонных и погодных изменений, направление преобладающих ветров и массу не менее важных сведений, которые потребовалось уточнить и учесть при строительстве новых конюшен и прочих хозяйственных построек.

Аркадий предполагал, что и сегодня князь зароется с головой в чертежи, непонятные расчеты и бумаги, писанные еще в прошлом веке во времена несравненной Екатерины Великой. Но, выйдя на галерею с очередным бокалом вина в руке, слегка осоловевшим взглядом он все же разглядел внизу князя в компании со своим любимым псом — легавой Играем. Он усмехнулся. Видно, и впрямь соседка — крепкий орешек, если князь забросил на сегодня дела, а вечером вернулся не просто разъяренным. Он клокотал, как гейзер, перед тем как выбросить в воздух столб кипятка вперемешку с паром. И этот заряд излился тотчас, стоило Аркадию неосмотрительно попенять князю за скоропалительные решения.

Григорий яростно выругался. Единожды в жизни Аркадию пришлось услышать подобный словесный набор из уст старого, еще из кантонистов боцмана, который нечаянно сел белыми парадными штанами на бухту только что просмоленного троса. Но впервые на его слуху столь изощренный поток брани исторгла глотка благородного происхождения. Только теперь Аркадий понял по-настоящему, что медный загар и знакомство с матросским лексиконом наверняка две стороны одной медали. И не зря его приятель помалкивает о некоторых моментах своей богатой на события прошлой жизни.

Сделав подобные умозаключения, Аркадий многозначительно хмыкнул, покачал головой и направился в свою комнату, где при свете лампы неожиданно для себя сочинил письмо в стихах, которое после некоторых раздумий все-таки порвал и написал короткое послание уже в прозе. Через несколько минут, поймав за шиворот кухонного мальчишку Архипку, который пробегал мимо него с пучком зеленого лука и краюхой ржаного хлеба в руках, велел ему срочно мчаться к усадьбе Изместьевых и любыми правдами и неправдами передать письмо, и непременно в руки барышни Ксении.

Архипка отчаянно взвыл и принялся молить барина, чтобы не губил его душу понапрасну. Бежать ему предстояло сквозь дремучий лес мимо старого деревенского погоста, где, по слухам, шлялись привидения и стучали костями призраки покойников, которые при жизни благочестием не отличались, а после смерти и вовсе одичали. Но барин покрутил у него перед носом медным пятачком, и мальчишка только сверкнул голыми пятками, вмиг забыв о россказнях, которых по людской бродило не меньше, чем гнусной нечисти среди порушенных временем крестов.

Пока Аркадий пробовал себя в эпистолярном жанре, его приятель, изрядно искусанный комарами, с промокшими от ночной росы ногами вернулся к себе в кабинет и приказал растопить камин. Вытянувшись в кресле, он закрыл глаза и попытался направить мысли в нужное русло, хотя и знал, что сегодня это бесполезно. Все его благие намерения разбивались, словно прибой о береговые скалы, а сердце трепыхалось в груди, как у загнанной лошади, при одном лишь воспоминании о встрече в соседнем имении. Но если б только воспоминания мучили его. Женское лицо, прекрасное даже в ярости, высокая грудь, которой было явно тесно в облегавшем ее платье, стиснутые кулаки, которые наверняка бы прошлись по его спине, окажись он в опасной близости от их хозяйки, являлись ему даже тогда, когда он держал глаза открытыми. И эти видения как раз и не давали ему покоя, потому что с подобными женщинами он предпочитал общаться наяву и в более приятных условиях.

Несмотря на довольно резкие слова, которые позволила себе графиня (а он тем более не остался в долгу), объявление войны почему-то не вызвало у него досады. Наоборот, кровь быстрее побежала в его жилах. Необыкновенный азарт проснулся в нем. И не оттого, что он непременно желал одержать победу и поставить соседку на место. Это было слишком просто для него. Он строил планы, достойные Наполеона, забыв о том, чем в большинстве случаев кончаются подобные упражнения. И великий Бонапарт, увы, не стал исключением!