МЕНТАЛЬНАЯ НЕСОВМЕСТИМОСТЬ Сборник: рассказы, повести - Виктор Дьяков

            - Добрый вечер... Вам того же... Спасибо... Вчера шести часовым приехал... Ну, что ж, старая номенклатура ещё сильна, делают вид, что нас в упор не видят...

            Совсем уж древним старикам и старухам кланяется, снимает шляпу, и здесь постороннему взору открывается, наконец, редкая седая поросль с некрасивыми, неровными проплешинами.

            - Как здоровье Антонина Петровна, что у внуков?...

            Он, казалось, не просто всех здесь хорошо знал, но чем-то многим необходим. Ведь не просто так с ним доверительно заговаривали прямо на улице, приглашали в гости, просили совета, жаловались, и, несомненно, многие надеялись на какую-то помощь...

            Пирамидальные тополя время от времени шелестели, чуть гнулись вершинами. Это безуспешно пытался сдвинуть тёплую воздушную массу более прохладный горный воздух со стороны далёкой, но иногда, в ясный день отчётливо видимой сплошной стены белых облаков, нависавших над незримой отсюда грядой Большого Кавказского Хребта.

            Твёрдо ставя палку в сухую, местами потрескавшуюся почву, старик прошествовал до самого конца станицы. Здесь вплотную к крайним хатам примыкало частично убранное кукурузное поле с застывшим там, где застал конец рабочего дня, комбайном. Вид сиротливо маячившей в поле машины вновь вызвало неудовольствие старика:

            - Опять бросил, паразит... Как пить дать, ночью горючку сольют...

            Старик махнул рукой, словно отгоняя от себя эту, по всему не главную сейчас для него заботу, и направился к одной из самых неухоженных и неказистых хат. То была словно вросшая в землю невысокая, давно уже не белённая постройка с неровной, в некоторых местах пробитой, поломанной по краям шиферной крышей. Особенно невзрачно смотрелась эта хата в сравнении с большинством прочих домов в станице, как правило, крытых железом, или красной черепицей, стены которых выложены добротным селикатным кирпичём. Такие крепкие зажиточные дома окружал высокий забор, кое у кого даже из бетонных плит, с воротами, и калитками с глазками, в худшем случае палисадник, огороженный крашеным штакетником. С тыла, за скотными дворами примыкали огороды и приусадебные участки, а там, ох уж там...

            Юг есть юг, а тут ещё и чернозём, наделённый огромной родящей силой, да и осадки не такая уж редкость – моря недалече. А если и сушь нагрянет, система водоснабжения налажена – огород полить не поле оросить. Яблоки, груши, абрикосы, персики... что ни посади всё взойдёт, заплодоносит, арбузы, дыни, виноград... И вино давили, кто умеет, выдерживая в бочках, в добротных бетонированных подвалах...

            Юг не Север. Человеку лучше жить там, где тепло, где при сравнительно небольших усилиях можно получить наибольшую отдачу от своего труда... Хотя, конечно, чёрт его знает, тогда ведь жители тропиков должны жить куда лучше тех же финнов, или норвежцев, да что-то, видимо, не совсем так. Но, тем не менее, земля и климат много значат. Вон разорилась, захирела, разбежалась по городам, потеряла своё значение нечернозёмная русская деревня, когда-то стержень, хребет страны. А Юг нет, устоял. Да что там устоял, укрепился, разбогател, ещё крепче люди за землю зацепились. За такую, конечно, грех не зацепиться. Как только кончилось лихолетье – сталинский грабёж-терор, хрущёвское шутовство-неразбериловка... Эх застой-застой, а ведь с него вновь заматерели южнорусские сёла и станицы. Да и как не заматереть, колхоз колхозом, а всё одно продых людям власть дала и, опять же, природа щедрая помогла. И с одного огорода и усадьбы всего сколь собрать можно, только не ленись. А на своём-то, кто ж ленится? Разве что настоящий лодырь, а таких, несмотря на молву, не так уж и много оказалось.

            И ещё один фактор постоянно толкал южан к накопительству, зажиточности. Пример. Ох какой заразительный пример. Рядом, буквально за хребет перевалить, совсем по другому, вроде как и не по-советски, ещё раньше люди жить начали. Для себя, богатеть, начальные капиталы создавать, семейно-клановые, детей не на стройки комсомольские гнать, а устраивать, пропихивать в престижные ВУЗы, вплоть до самых-самых московских: МГИМО, МГУ и всякие прочие ВГИКи...

Дальше больше, в министерства, киностудии, московские театры, редакции центральных органов печати, ВНЕШТОРГ... а уж что касается центральных снабженческих и распределительных организаций, тут уж сам Бог, или Аллах велел... Вот так ещё аж с шестидесятых зажили чернявые соседи с южных склонов хребта. Не все конечно, но самые рисковые и предприимчивые, а таковых на Кавказе испокон больше чем где бы то ни было. Зажили для себя, для детей своих, хотя внешне проявляли полную лояльность Советской Власти. Так же вроде бы трудились на предприятиях, в колхозах, выполняли планы, рапортовали, брали повышенные обязательства... всё вроде так же, а вот умудрялись, в отличие от других, при этом богатеть каким-то непостижимым образом. И вот к восьмидесятым годам результат: Грузия – самая зажиточная республика Союза, Тбилиси – самый богатый город, Ереван – сказка из розового туфа...  А мы чем хуже? Идут они все со своими пятилетками к такой-то матери, со своими БАМами... Тоже богатеть будем, дома-сказки строить личные, детей не в колхоз, под коров и трактора с детства загонять, а в хорошие ВУЗы пристраивать, если приплатить надо, приплатим, машины покупать будем, вино давить – всё для себя. Почему тем за хребтом можно, а нам нет? Что у них земля лучше, или работают больше нашего? Нет, и земля там с нашим чернозёмом не сравнить, и работают, не больно напрягаются. Так почему им власть позволяет жить лучше? Разве так можно, равенство так равенство...

Как тут отстоять лозунг "всё вокруг колхозное ...", когда рядом, вроде бы в одной стране, а живут по принципу "мой дом – моя крепость", притом куда как лучше живут тех, кто придерживается первого, коммунистического лозунга...

                                                                                  2

            Перед хатой, к которой направлялся старик, нет никакого палисадника, ставни на окнах едва держались на проржавевших петлях. Поваленный плетень открывал для всеобщего обозрения огород, вернее то, что когда-то таковым являлось, а сейчас представляло анархическое царство всевозможного сорняка. Хозяйка одной из близлежащих ухоженных хат, ещё не старая, но чрезмерно дородная тётка, явно не доярка, свинарка... следившая за стариком со своего крыльца, разгадала его намерения и тут же, сотрясаясь телом, вылетела со двора и поспешила к соседке.

            - Нюр, а Нюр!... Выдь ка, чего скажу,- громко позвала она, не заходя в калитку, опасливо косясь на глухо рычащего цепного пса.

            Подруга, успокоив готового вот-вот залиться яростным лаем кобеля, с интересом перегнулась через невысокий забор палисадника.

            - Видала, Николай-то Степанович, не успел приехать сразу до армяшек пошкандыбал...- громко зашептала прямо в ухо подруге дородная.

            Старик, тем временем, дошёл до хаты, со стороны казавшейся нежилой. С ветхого, прогнившего крыльца на подошедшего недружественно, с тревогой посматривали два черноволосых мальчика, один постарше лет пятнадцати, второй лет десяти.

            - Родители дома?- осведомился старик и вытер платком вспотевшую шею. Вроде бы отстранённо спросил, и пот вытирал, как пожилой уставший человек и только, ничего не выдавал и голос, но глаза... Глазами, их выражением, гримасами лица очень тяжело повелевать... Несомненно, старику было крайне неприятно видеть этих нездешнего вида крепких, смуглых мальчиков-здоровячков, как бы сошедших со старого, советских времён рекламного плаката: "пейте томатный сок". Его взгляд, совсем недавно излучавший тепло в направлении некоторых своих бывших учеников, сейчас неприязненно-холоден.

            Старший мальчик ответил не сразу. Секунд семь-восемь он настороженно вглядывался в незнакомца, будто оценивая степень опасности, которая может от него исходить. Потом  что-то шепнул младшему и тот, пару раз обернувшись, словно получше запоминая гостя, скрылся в доме.

            - Мама дома,- наконец ответил старший, не сводя подозрительных глаз со старика, как бы удерживая того на месте, не позволяя пройти в дом.

            Из хаты легко, стремительно, и если бы не скрип рассохшихся ступенек крыльца, то и почти бесшумно вышла женщина на первый взгляд не старше тридцати-тридцати двух лет, среднего роста и полноты. Она торопливо вытирала руки о цветастый фартук и так же, как и сыновья, тревожно вглядывалась в гостя. В свою очередь старик, внимательно рассматривал женщину, мать этих, столь неприятных ему крепышей. Одета она была по-домашнему. Далеко не новый, той же расцветки, что и фартук, халат смотрелся на ней великоватым, возможно из-за процесса сравнительно недавнего сильного похудания. О том же говорили осунувшееся лицо и круги под глазами... Вблизи отчётливо виделись седые пряди в её густых, смолистой черноты волосах, и женщина уже смотрелась не менее, чем на тридцать пять. Хотя, конечно, она ещё не достигла того рубежа, сорока-сорока пяти лет, когда обычно многие кавказские женщины вдруг начинают резко дурнеть, быстро превращаясь в неприглядных старух.