Мрачные сказки - Ши Эрншоу

Гниль проникает под кожу, всасывается в легкие и если не за неделю, то за пару недель убивает человека. Мы, конечно, стараемся его вылечить, пока не становится слишком поздно – пока не возникнет угрозы передачи гнили другим членам общины. Но нам редко удается очистить от нее пораженное тело; зараза быстро поедает его.

Стоя на верхней площадке лестницы и слушая спор сестры с мужем, я ощущала, как стучало сердце в груди Тео. Потеряв зрение, я обрела иной дар – способность улавливать мельчайшие оттенки звуков. Я могу слышать биение крылышек мотыльков и натужные вдохи и выдохи легких. Но легкие Тео больными не звучали. Болезнь не пульсирует в его органах, не распространяется по позвоночнику, не убивает его спинной мозг или мягкие ткани, как то заболевание, что ранней осенью уничтожает листву на дубах. В Тео нет гнили. Я ее не услышала.

Вместо этого я услышала свои собственные воспоминания – быстрые и холодящие. Как бывает ранней весной, когда ты погружаешь стопы в студеный ручей, питаемый талым, сходящим с гор снегом. Тео произнес имя, уже мне знакомое. Не женское имя. Не имя той, кого запечатлела фотография. Другое имя – Тревис Рен. Оно связано с воспоминанием: звук чужой поступи по деревянному полу… мужчина, спящий на террасе в задней части дома… быстрое трепетание его сердца… Он не желал здесь находиться. Он спал в той комнате, а я, тайком прокравшись внутрь, слушала, как билось его сердце, и пыталась понять: что заставляло его так громко стучать? Страх? Или что-то еще?

Я пыталась понять, могу ли ему доверять. Человек, чей пикап нашел в лесу Тео, – мужчина по имени Тревис Рен – спал здесь, в нашем доме. И не так давно. Он был здесь.

Калла

Мне хочется верить, что Тео не болен. Сняв с себя зеленый сарафан с юбкой-тюльпаном, я оставляю его на земле под дубом, сбрасываю босоножки, спускаюсь по покатому склону к пруду и захожу в прохладную воду. Тело делается невесомым. Холод щиплет кожу, я дрейфую на спине, и расходящиеся от меня по воде круги разбиваются о берег. Но на сердце у меня тяжесть; его словно сдавливает плотными тисками осознание того, что сделал муж. Мой любимый человек рисковал всем, и даже жизнью. И теперь меня снедает ужас: я могу его потерять! Как бы не было слишком поздно!

Окидываю взглядом ветви лимонных деревьев. Их листья в форме лодочки не треплет даже легкий ветерок. А вскоре их плоды будут готовы к сбору. И солнце опалит наши плечи, а под ногтями обязательно застрянет кожица, когда мы, взгромоздившись на лестницы, начнем срывать зрелые желтые плоды, сверкающие, как солнышки. И они непременно окропят соком наш кухонный стол, когда мы начнем разрезать их на дольки.

Осенью мы всегда заготавливаем сироп из лимонного сока, ежевики и смородины, который разливаем в стеклянные банки. К этому нас побуждает неминуемая смена сезонов: за осенью приходит зима. Банок получается много. Но когда температура понижается и на подоконники садятся первые снежинки, когда земля затвердевает, а небо сереет, мы все равно задаемся вопросами: а что еще мы могли бы заготовить впрок? Хватит ли нам запасов? Сможем ли благополучно пережить грядущую зиму? И какой она будет – уж не такой ли, как в прошлом году, когда мыши в погребе добрались до мешков с кукурузной мукой и испортили почти половину?

Да, жизнь здесь сопряжена с определенными лишениями и тяготами. Но они с лихвой восполняются ощущением умиротворенности, которое охватывает тебя при виде солнечных лучей, просачивающихся поутру сквозь кроны деревьев, и ширококлювых колибри, деловито собирающих с диких цветов у крыльца первый нектар наступившего дня. И тем не менее… мой муж так просто вышел за ворота и пошагал по дороге, мимо деревьев на лесной опушке, как будто он легко мог все это оставить. Как будто для него ничего ровным счетом не значили ни наш дом, ни наша земля, ни я…

Там, на кухне, я не заметила в нем признаков болезни – ни чернильных пятен на веках, ни чернеющих ногтей на пальцах. Но это неважно. Важно другое: разве Тео мог пройтись по дороге, вдыхая влажный, больной воздух, и не принести с собой обратно тлетворную гниль? Не мог. Если только… если только Тео прав – он к ней невосприимчив. Но если это так, должны ли мы рассказать обо всем остальным? Стоит ли им знать, что Тео может ходить по лесу, не поражаясь болезнью, когда все прочие члены общины, осмелившиеся пересекать ее границу, возвращались назад больными и в скором времени умирали?

Но я понимаю: признаться в том, что сделал Тео, все равно что признаться всей общине, что он нарушил наши правила. И не один раз, а сотни. Он ходил по дороге, рискуя занести в Пастораль ветрянку. Он предал всех нас. И ради чего? Ради того, чтобы найти старый, брошенный кем-то пикап и ничего не значащую фотографию?

Мягкий ветерок покрывает поверхность пруда рябью, а мою кожу мурашками. Противное покалывание вызывает в памяти неприятное воспоминание о Розе и Линдене, чья смерть до сих пор разрывает мне сердце. Их тела, оставленные гнить в лесу, были хорошо видны с пограничной линии – размякшие, недвижные. Они знали, что могло с ними случиться, и все-таки рискнули: украдкой выскользнули за периметр. Как в легенде о юной дочери фермера, занимавшегося выращиванием пшеницы и жившего в долине в те времена, когда было построено первое поселение, – до покупки этого участка земли основателями Пасторали. Той девочке было всего девять или десять лет, когда она с наступлением темноты улизнула из своей комнаты и отправилась в лес. Вновь ее увидели лишь через неделю – она блуждала по опушке, одичалая и запаршивевшая, как какое-то лесное существо, покрытое гниющими листьями вязов. Тогда впервые ранние поселенцы заподозрили, что деревья могут быть распространителями болезни. Причем такой, которой им следовало остерегаться. И вскоре после этого они покинули ферму, напуганные тем, что могло заражать этот лес. Вот почему я боюсь содеянного мужем.

И все-таки я сохраню его секрет в тайне, я скрою его ложь. Должно быть, я хорошая жена. Ни слова никому не скажу, потому что Тео сделал бы ради меня то же самое. Он воздвиг бы вокруг стену, лишь бы меня защитить. Тео любит меня. Глубоко и сильно. Несмотря ни на что!

Я все еще плаваю в пруду. На