Исповедь монаха - Эллис Питерс

— Если считать, что взрослые люди свободны в своем выборе, — сказала она, — тогда я отвечу тебе, да, я добровольно согласилась на этот брак. Существуют какие-то нормы, которым должно подчиняться. А кроме того, наши близкие тоже имеют свои права и надобности. Все мы связаны и зависим друг от друга. Скажи брату Хэлвину… — впрочем, мне следует называть его отец Хэлвин, — чтобы он не терзался сомнениями. Я знаю, что делаю. И никто меня не заставляет.

— Я передам ему твои слова, — ответил Кадфаэль, — но все равно, мне кажется, ты согласилась на этот брак из-за других, а не из-за себя.

— Тогда скажи ему, что я по доброй воле и по своему собственному желанию предпочла согласиться на этот брак ради других.

— А как же твой будущий супруг?

Ее губы дрогнули. Думы о Жане де Перронете, несомненно, терзали ее, подрывая уверенность в правильности принятого решения. Элисенда понимала, что никогда не сможет дать ему в полной мере того, что он заслуживает. Сенред вряд ли сказал жениху, что согласие Элисенды вынужденное и сердце ее отдано другому. И у нее язык не повернулся сказать Жану, что она не любит его, как должна бы любить жена мужа. Сия тайна известна только Вайверсам. Оставалось лишь надеяться, что с годами любовь все-таки придет, и не исключено, жизнь у этой пары сложится даже лучше, чем у многих других, но блаженство истинного любовного союза уготовано не им.

— Я всемерно буду стараться не обмануть его ожиданий, — твердо ответила Элисенда. — Жан заслуживает самого лучшего и я сделаю для него все, что смогу.

Не было смысла говорить ей, что, скорее всего, этого окажется недостаточно — она и так все знала и мучилась тем, что вынуждена вводить в заблуждение своего будущего супруга. Может статься, эта неожиданная беседа в полутемной псарне вновь возродила глубоко запрятанные в душе Элисенды горькие сомнения. Незачем терзать ей сердце, если невозможно облегчить ее участь.

— Да поможет тебе господь. Я буду молиться за тебя, — завершая разговор сказал Кадфаэль и направился к выходу.

Собака стряхнула с себя облепивших ее щенят и, возбужденно махая хвостом, тянулась к бадейке в руках девушки. Жизнь — непрерывная цепь рождений, свадеб, празднеств и смертей — не может не продолжаться. Когда Кадфаэль, уже стоя в дверях, обернулся, он увидел как Элисенда наполняет теплым, слабо дымящимся варевом собачью миску, кончик ее тяжелой темной косы качался среди карабкающихся друг на друга щенков. Элисенда не поднимала голову, но Кадфаэлю показалось, она знает, что он еще не ушел.

— Ты будешь скучать без своей питомицы, когда она выйдет замуж, — заметил Кадфаэль, обращаясь к Эдгите, которая принесла им обед. — Или ты решила ехать с ней на юг?

Неразговорчивая от природы Эдгита помедлила с ответом, но боль от разлуки с Элисендой была слишком велика и она не смогла скрыть чувств. Ее губы дрожали, когда она наконец заговорила:

— Да что же я, старуха, буду делать в чужом доме? Ведь силы у меня уже не те. Кому я там нужна? Здесь, по крайней мере, ко мне относятся с почтением. А чего мне на старости лет ждать в этом Букингеме, где никто меня не знает? Но она уедет, моя голубка, уедет! Да и как не уехать, — надо! И жених ее, слова не скажу, вполне приличный молодой человек… Все бы ладно, кабы не лежала душа моей девочки совсем к другому.

— Однако этот другой никогда не смог бы стать ее мужем, — мягко напомнил ей Кадфаэль, но когда Эдгита безмолвно и печально посмотрела на него бесцветными, словно вылинявшими глазами, не выдержал и отвел взгляд.

— Мой господин сказал тебе, да? — со вздохом произнесла Эдгита. — Ну, конечно, все так говорят. И я понимаю, сейчас Элисенде надо помочь, не дожидаясь, пока придет беда. Я приехала в дом к Вайверсам с ее матерью, когда она вышла замуж за лорда Эдрика. О какой любви тут говорить: ведь она была почти втрое моложе его. Хороший добрый человек, но старый, очень старый. Его бедной жене в то время так нужен был кто-то из родного дома, кому она могла бы довериться. Мою голубку отдают хотя бы за молодого.

Кадфаэль задал вопрос, который уже давно вертелся у него на языке:

— А где мать Элисенды? Она умерла?

— Нет, восемь лет назад она ушла в бенедиктинский монастырь в Полсворте, вскоре после смерти старого лорда. Всегда имела к этому склонность. Когда ее муж умер, к ней начали свататься, знаете, как это бывает с молодыми вдовами. Но она предпочла стать монашкой. Многие прячутся от тайных печалей за монастырскими стенами, — заключила Эдгита, сурово поджав губы.

— И оставила дочь круглой сиротой, — в голосе Кадфаэля невольно прозвучала укоризна.

— Ничего подобного! Она оставила дочь на леди Эмму и меня! — возмутилась Эдгита и уже спокойнее продолжила: — Пойми, у Элисенды было три матери — три любящих матери. Госпоже Эмме стоило бы проявлять к детям побольше строгости, да где там, она никогда им ни в чем не отказывала. А моя госпожа все грустила, грустила, а потом, лишь бы не выходить еще раз замуж, ушла в монастырь.

— А Элисенде такая мысль в голову не приходила? — спросил Кадфаэль.

— Господь сохрани мою девочку! Только не это. Кому-то такой шаг дается легко и тогда монашество становится спасением, но для тех, кто насильно загоняет себя туда, монастырь превращается в ад! Нет, я не хочу для нее такой участи. Простите, братья, что-то я слишком разговорилась, вас я обидеть не хотела. Вы лучше меня знаете, почему приняли постриг, и не сомневаюсь, у вас были для этого гораздо более серьезные причины, чем у моей Элисенды… Раз уж так все сложилось, пусть лучше выходит замуж за этого Перронета, он неплохой малый, хотя, конечно, до нашего мальчика ему далеко. — Эдгита взяла кувшин, наполнила еще раз их чаши и принялась собирать пустые блюда. — Я слышала, вы были в Элфорде и видели Росселина. Это правда?

— Правда, — отозвался Кадфаэль. — Еще вчера мы по воле случая встретились там с Росселином и немного поговорили. Но лишь сегодня утром узнали, что он сын Сенреда Вайверса.

— Как он выглядит? — с нескрываемым беспокойством спросила Эдгита. — Здоров ли он? Сильно ли тоскует по дому? Я его не видела больше месяца. Как он горевал, когда отец отослал его из дома! Будто он не родной сын, будто в чем провинился! А Росселин никогда ничего плохого не делал и в мыслях не держал. Такой хороший мальчик! Что он говорил?

— Прежде всего, он находится в добром здравии, — осторожно начал Кадфаэль, — и настроение, если учитывать все обстоятельства, у него не такое уж плохое. Откровенно говоря, он действительно очень обижен тем, как с ним обошелся отец, и ему не нравится жить в чужом доме. Естественно, Росселин не обсуждал с нами своих бед, ведь мы для него были не более чем случайные собеседники, хотя думаю, он вообще не стал бы вести речи на эту тему ни с кем из чужих. Но он сказал нам, что дал слово оставаться у лорда Одемара, пока отец не разрешит ему вернуться обратно.

— Но он же не знает, что они тут затеяли! — с бессильным гневом вскричала Эдгита. — Разумеется, отец сразу разрешит ему вернуться, лишь только Элисенда отправится с Жаном в Букингем. Какое ужасное известие ждет Росселина в его собственном доме! Какой стыд проделывать такие вещи за спиной родного сына!

— Его отец и мать считают, что так будет лучше для всех, и в первую очередь для него, — вмешался затронутый за живое Хэлвин. — Им самим от всей этой истории белый свет уже не мил. И если родители Росселина решили скрыть от него, что Элисенда выходит замуж, их, во всяком случае, можно понять и простить.

— На свете есть и такие, кто вовек не будет прощен, — мрачно буркнула Эдгита. Произнеся эту малопонятную фразу, она подняла деревянный поднос и направилась к двери. Немного не дойдя до нее, остановилась и вновь повернулась к монахам. — Мне бы хотелось, чтобы все было честно. Мне бы хотелось, чтобы ему сказали. Неважно, может Росселин на ней жениться или нет, он имеет право либо благословить этот брак в своей душе, либо отвергнуть. А как получилось, что вам стало известно его имя, но вы не знали, откуда он родом?

— Его имя упомянула в разговоре одна леди, она сказала, что он уехал на охоту вместе с лордом Одемаром, — ответил Кадфаэль. — А позже мы сами с ним встретились и он помог Хэлвину, когда тот почти не мог идти после бессонной ночи, проведенной на коленях в церкви.

— Да, мой мальчик готов любому прийти на помощь, — сразу оживилась Эдгита. — А кто, говоришь, упомянул его имя? Жена Одемара?

— Нет, ни с Одемаром, ни с его женой мы не разговаривали вовсе. Это сказала мать Одемара, Аделаис де Клари.

Посуда зазвенела на подносе в руках старой служанки. Эдгита перехватила его покрепче и подошла к двери.

— Разве она сейчас в Элфорде?

— По крайней мере, была там, когда мы уходили. А потом почти сразу началась метель, так что, скорее всего, она все еще не уехала.

— Она не часто навещает сына — промолвила Эдгита. — Ходят слухи, они с невесткой терпеть друг друга не могут. Впрочем, такое иногда случается. — Привычным движением локтя она распахнула дверь и сказала: — Слышите, кони ржут под окнами? Это, должно быть, приехал Жан де Перронет.