Повесть об отроке Зуеве - Юрий Крутогоров

— Ах шутник, — полюбовался Шумский игривым крестником. — Ты, Василий, дело докладывай…

— А дело такое: выдать ученой команде все потребное — теплых шуб, лошадей, сала… И протчего, и протчего. Стражу еще предлагал…

Ерофей взвился:

— Какая стража? Я не стража? Эдак обижать человека. — Он опустил голову на стол, захрапел.

— Хр, хр, хр! — передразнил Ерофеева остяк.

— Ты откуда такой взялся? — повернулся к нему Вася.

— А слышал бы, как еще лопочет по-ихнему, по-самоедски, — сказал Шумский.

— Бери, воевода. У меня глаз острый. Денежек много не прошу. За денежки оленей куплю, юрту построю. Я сегодня в город поеду, вина куплю, тому дам, этому дам. Нет, никому не дам. Весело будет Вану.

— Ох и весел же ты! — Вася прихлебывал суп, улыбался: — Ваня, значит?

— Вану я. Когда забрался на сук, сук сломался. И назвали Вану, а по-русски — сук. Нога у Вану быстрая, глаз острый.

Остяк вытащил из голенища мехового сапога кинжал. Отвел руку, скосил глаз. Едва заметно дернул плечом — кинжал вонзился в щель бревенчатой стены. Острие глубоко вошло в дерево. Из другого сапога остяк вынул нож с костяной ручкой. Подкинул нож на ладони, зажал его большим и указательным пальцами. Нож, словно выстреленный, касание в касание, вошел в щель рядом с кинжалом.

Вану положил в рот зеленого табаку. Глаза его увлажнились от удовольствия.

— Вану соболя и белку бьет в глаз, снимет шкурку, купцу продаст, спать ляжет, сон приснится Вану про медведя. Поедет Вану на нартах, пустит оленю из хвоста кровь. А-а-а-а-а. Встретит Вану казака: «Казак, казак, давай водка за соболя» — казак даст водка. И песни станет петь. Вану разные песни знает.

Зуев доел уху, выпил квасу, размягчился.

— А что, Вану, делаешь в Тобольске?

— Чего делаю — живу. Хожу по тундре с купцом за белкой, за соболем. Кожи мочу. Не хочу кожи мочить… — Скорчил кислую рожу, плюнул: — Не люблю купца. Хочу вольна жить. Жениться.

— Чего ж не убежишь к своим?

— Крест на мне — вот. — Вану выпростал из горловины малицы серебристый крестик. — Я крестик целовал, не могу к своим пойти. У них бога нет. У них идол.

— Торым?

— И Торым тоже. Хочу чесна — крещеный примет крещеного. Выкупи меня, воевода. Я тундра знаю.

Вану зажмурил глаза.

— Гляди, плачет, — пожалел остяка Шумский. — Выкупи его, Василий.

— Да отдаст ли купчина?

— Дай пять рублей, воевода!

Зуев убрал светлую прядь со лба.

— Волос убрал — лоб широкий, — обрадовался Вану. — Ум есть. А ум есть — выкупишь.

— Ну и хитер ты, остяк.

— Ох, хитер, — простодушно сказал Вану.

— А не сбежишь?

— Я? — Вану огляделся. На полу при входе в трактир распласталась медвежья шкура. — Если обману, пусть зверь меня съест.

— Да этот-то не съест.

— Другой съест. Этот получил пулю. Какую песню пел он, знаешь?

Вану присел на корточки, погладил мех, закатил глаза:

— Где ты был, где ходил?— По ручьям, по лесам, по болотам,По горам, по черемушникам.— Чем ты сыт был, что ты ел? —

Набычившись, уткнулся сердитым взглядом в Зуева:

— Ел дичину, мертвечину, разну ягоду.Всем был сыт я разну пору.Вот весна всегда голодна:Утка хитра — не добудешь.Достаю тогда я корень,Да не больно они сытны.Я хожу тогда сердитый,Оттого, что я голодный.Оттого, что я голодный,Оттого, что я не сытый.Зверю, люду всем опасный…

И Вану показал, какой он опасный. Поскреб ногтями шкуру. Косолапо, раскинув согнутые в локтях руки, походил по горнице. В его смешном лицедействе было что-то детское, наивное. Включившись в игру, Вася опасливо загородился ладонями от остяка.

Как дозрела на болотеКрупна ягода морошка —Стал я сытый, не сердитый.Все равно не попадайся!

Физиономия Вану расплылась в улыбке: не попадайся, воевода…

Рыл в горе себе я нору.Вырыл — моху настелил.Осенью туда забрался.Листом тропки занесло.Мне тепло было, покойно,И проспал я до весны.Слышу, ходят люди, рубят.Лыжи на снегу шумят.Зарычал я — приумолкли.А потом лесиной в бокБольно так меня толкнули.Не стерпел я. И полез.Только вышел я не в пору —Пуля сделала свое…

И Вану изобразил подстреленного медведя; лег на бок, подтянул колени, замотал головой, затих.

Какой живой, славный мужик. Ребенок тундры, а как трогательно и точно нарисовал картину!

— Вот тебе пять рублей — задаток. Потом еще получишь. Только учти, мы натуралисты, идем в тундры не за прибылью.

— А что есть натуралисса?

— Походишь с нами — узнаешь.

— Ты малый пригожий, — счастливо заворковал остяк. — И старик пригожий. И казак пригожий. У Вану — глаз острый, он все видит. А ты, натуралисса, лучшего проводника не найдешь.

— Да ты хвастун изрядный…

— Хвастун? Где у Вану хвост? У медведя хвост такой маленький. У лисы хвост большой, пушистый. Вану не хвастун… Натуралисса, спасибо, что денежку дал.

Поздним вечером, когда на постоялом дворе установилась сонная тишина, Зуев достал из рундука чистую тетрадь. На первой странице написал:

«Путевой журнал Василия Зуева, гимназиста, предводителя путешественной команды. В случае моей гибели или какого происшествия прошу сей журнал переслать в Санкт-Петербург на имя Академии наук. За такое доброе деяние, хоть при жизни, хоть по смерти, благословлю всякого».

И Зуев стал писать о том, что приключилось с ним за последние дни, после того как в Челябе распрощался с Палласом.

Занес в журнал и песню остяка про медведя. «Люди, которые придумали эту песню, — писал Вася, — никак не могут быть злодеями. Они жалеют зверя. А что убили — на роду медведя определено. Так Торым повелел».

Позже про медведя Зуев сделает еще одну запись.

Медведь в старые времена был сыном верховного божества остяков и самоедов — Торыма. Отец и сын жили рядом, очень высоко в небе. Торым души в сыне не чаял. Но сын однажды возгордился. Как же, в отличие от всех других, он живет на небесах! Торым разгневался на сына. Сверг его с неба. Упал сын Торыма нагой на землю и застрял между деревьев. Долго лежал, пока не оброс мхом. Тогда сын обратился к отцу с просьбой, чтобы тот даровал ему волю.

Торым сказал:

— Сын, дарую тебе жизнь и свободу. Но отныне ты будешь медведем. Народ будет тебя бояться, будет поклоняться тебе, будет клясться твоим именем. Это первый мой дар.

— А второй?

— Тебя будут убивать и хоронить с почестями. Два эти дара всегда будут с тобой…

И мох на теле сына стал шерстью, и сам он превратился в медведя.

«В тундре я буду искать разных зверей для чучел, — писал Зуев, — а медведя не позволю тронуть…»

Слова эти из-под пера вырвались непроизвольно. Они принадлежали более отроку, чем ученому. Но что поделаешь, это был его личный дневник, и он был волен писать так, как диктовало сердце.

…Дверь тихонько отворилась. Вошел Вану. Молча расстелил на полу малицу, накинул на себя рогожку.

— С купцом рассчитался, к вам совсем прибился. Спать буду. Один глаз сначала заснет, повернешься — другой заснет.

Малой зуевской экспедиции выдали все, что обещал Чичерин.

На третьи сутки тронулись в дорогу.

Санный путь пролегал по замерзшей реке. Лошади бежали шибко. Вану мычал нескончаемую песню. Что видел, то и укладывал в протяжный мотив. У Зуева слезились глаза от ослепляющей белизны. Как и затянутому пеленой небу, пространству не было ни конца, ни края.

Снег. Снег. Снег.

То был померенный верстами путь. Он начинался от Тобольска, а кончался незнамо где — за дремучими лесами, за протоками Оби, за отрогами Полярного Урала, за топкими болотами… Путь этот не значился на картах, о нем не сообщали никакие записи, а уж где точно пролегает южная оконечность Карского моря — про то и вовсе никто не знал. Вот в какие пространства определила судьба идти Зуеву.

Первую ночевку сделали в крошечном татарском поселении — Сузунских юртах.

В те времена сузунцы славились на весь тобольский край плетением рогож. «Рогожка рядная что матушка родная», — говорили сузунцы.

Хозяин избы жаловался: притесняют казаки и купцы — за бесценок скупают рогожу. Он принял Шуйского за главного и просил старика о заступничестве перед властями.

Ах, старик Шумский! Ему понравилось изображать начальственное лицо, прихвастнул, что в столице знает всех профессоров, сочувствовал сузунскому мужику: