Проект «Мегаполис» - Александр Трапезников

«А не отправиться ли в гости к Миле Ястребовой и Свете? — подумал Сергей. — На этот раз под видом фининспектора?» Но вряд ли они так уж ждут его, по крайней мере, эта чудная недотрога, шарахающаяся от одного его взгляда. Нет, рано. Пока идет время разбрасывать камни, причем все они почему-то летят в его сторону, но скоро настанет пора, когда придется их собирать. Света конечно же необыкновенная девушка, при первой же встрече он почувствовал необъяснимый внутренний удар, но мелькать у нее постоянно перед глазами — это значит вызвать к себе еще большую ненависть. Ну, не ненависть, так неприязнь. Вот что надо бы сделать: совершить на ее глазах какой-либо благородный поступок, а еще лучше — подвиг. Спасти мальчика из-под колес автобуса (предварительно толкнуть его туда). Вытащить старушку из горящего дома (подпалить его заранее с четырех сторон). Усмирить бешеного быка. Только где его взять? Или заслонить ее своей грудью, разумеется в бронежилете, от бандитского кинжала.

Сергею стало смешно. Нет, все глупо. Девушки любят не глазами и даже не сердцем, потому что эти органы говорят правду, а им хочется обманываться и обманываться. Они способны преклоняться перед негодяем, отлично зная и видя, что это именно негодяй, да еще плешивый, с гнилыми зубами и потными ладонями. Но он — самый лучший. Почему? Потому, что любовь и есть величайший обман на свете.

Сергей подошел к дому, а со скамейки поднялся человек и шагнул ему навстречу.

— Здорово, Герман, — с раздражением произнес Днищев. — Слушай, отчего у тебя такое скверное, пронемецкое имя? Словно фашисты в городе. Хотя, впрочем, так оно и есть.

— Пойдем лучше посидим в «Игларе», — отозвался тот.

Глава пятая

НЕУНЫВАЮЩИЙ КЛОУН И СЛОВООХОТЛИВЫЕ КОТЫ

Метрдотель Вонг поприветствовал их, и на его вьетнамском лице застыла приклеенная улыбка. Мигом на столике очутились две большие кружки темного пива и блюдо с креветками.

— Давай уж и водочки, что ли, — пробурчал Герман, ущипнув одну из официанточек в красном переднике. Та потешно взвизгнула и унеслась прочь. — Не люблю азиатов. Чувствую, что скоро только они да негры на земле останутся. Надо хоть погулять напоследок. А имя у меня, между прочим, латинское, означает, что я твой единоутробный брат.

— Нет уж, спасибо, родственничек.

— Просто папаша очень любил играть в карты, особенно в очко. И когда-то доигрался. Успел только дать мне имя и исчез.

— Ты решил мне свою биографию рассказать? Не надо.

— Тем не менее послушай. Когда мы еще поговорим вот так, по душам. Окружают меня одни обезьяны.

— И Наталка-полтавка? Где она, кстати?

— Крутит амуры с полюбовником твоей жены. Фердунчик, кажется? Шаловливый, словно парикмахер из женского салона.

— Ты и об этом знаешь? — удивился Сергей, прихлебывая пиво.

— Обязанность у меня такая. Шефа-распорядителя. Все обо всех: когда, где, с кем и на ком. — Розовое лицо Германа в синих прожилках и с кустиками поросячьей щетины приблизилось к Днищеву. — Федя у нас в цирке тоже выступит. Да и тебе будет не так скучно: как-никак родственная душа.

— На хрена он тебе сдался, дядя?

— Билеты станет продавать.

— Не боишься, что выручку украдет?

— А мне она и не нужна. Мы бабки на другом сделаем.

Фиолетовые, какие-то сумасшедшие глаза Германа начали косить в разные стороны, будто зрачки внезапно сорвались с шарниров. Он производил впечатление человека, решившего покончить с собой, но позабывшего, как это сделать.

— На чем же?

— Мы устроим в шапито лотерею. С очень ценными призами. И некоторые цирковые номера будут — закачаешься. Смертельные трюки. Патент — мой. Исполнение — твое. Слава — мировая.

— Объясни все-таки подробнее. Если «русская рулетка», то я отказываюсь.

— Подожди до двадцать второго числа.

— Так говоришь, словно в этот день наступит Страшный суд.

— В отдельно взятом районе, — подтвердил Герман. — У меня не было детства и прочих лет тоже. Жизнь моя начнется с двадцать второго августа. Мне приятно с тобой разговаривать. Ты умный, ты меня понимаешь.

— Нет, не понимаю. Да и не хочу.

— А чего ты хочешь? — пытливо спросил Герман.

— Вон ту блондинку в красном переднике. Ножки у нее красивые.

Сергея раздражал весь этот разговор, напускающий на себя темноту собеседник, его сигаретный дым, в котором плавало множество вопросов. Чего он изображает из себя какого-то мистера Джекила? Его место в одном из «санаториев» Карпунькова. Но Сергей отдавал должное хватке Германа, его устремленности к некоей непонятной пока цели. Обычно подобные люди добиваются своего, какой бы безумной ни выглядела их идея.

— Смотри! — сказал Герман и вытащил из сумки сложенный вчетверо глянцевитый лист бумаги. Это оказалась афиша. Отодвинув блюдо с креветками, Герман расправил ее на столе перед Сергеем. — Оцени качество. Какая полиграфия! А рисунки!

Вверху афиши огромными игривыми буквами было напечатано: «К ВАМ ПРИЕХАЛ ЦИРК-ШАПИТО!» — а в самом центре изображена веселая клоунская морда с красным носом-бульбочкой и широко распахнутыми глазами, опушенными длинными ресницами. Клоун разевал беззубый рот и выплевывал облачко-фразу: «Спешите! Спешите! Спешите! Взрослые и дети, полезайте в наши сети, мы готовим представленье — удивленье, объеденье, сновиденье!» Типографский текст ниже гласил: «В первом отделении программы — выступление лучших в России акробатов-эквилибристов под управлением Джангира Джангирова; силовые трюки Валентина Робана — поднятие на штанге двадцати четырех мужчин; полеты гимнасток под куполом цирка; дрессированные зайцы Василия Котова; стрельба из арбалета русского Вильгельма Телля; сеансы гипноза профессора Добролюбова — со всеми желающими; необыкновенный номер — говорящая отрезанная голова; фокусник Митута, проведший двадцать лет в горных районах Индии, показывает чудеса наяву; танцующие саламандры Екатерины и Натальи Гонпарколь. Во втором отделении — магия Германа Гауфа; поразительное зрелище (разрешено Министерством здравоохранения). Весь вечер на арене неунывающий клоун Серж-Сержик». По краям афиши шли причудливые изображения зверей, артистов, застывших в восхищении зрителей.

— Не кисло, — высказал свое мнение Сергей. — Стишки только слабоваты: «Взрослые и дети, полезайте в наши сети…» Прибежали в избу дети, второпях зовут отца: «Тятя, тятя…» Попросил бы меня, я бы получше сочинил. Например: «Дети и взрослые, какие вы хорошие, пришли на представленье — вот вам по лбу по банке варенья!»

— Не надо лучше, надо — как надо, — отозвался Герман.

Он даже сиял, глядя на афишу. А Сергея не оставляло чувство, что все это хитроумная мистификация, что Герман продолжает дурить и его, и всех остальных. Но афиша, реальный лист бумаги — вот он, лежал перед ним. И где-то, возможно, на стенах домов. Фантасмагория, вызванная к жизни демоническим собеседником Днищева, втягивала его в свое действо, напоминающее театр абсурда. Сергей не сомневался, что цирк-шапито лишь прикрытие, ширма, которая отвлекает внимание, а за ней прячется нечто иное.

— Будет еще фейерверк и бесплатная раздача шоколадных конфет, — пообещал Герман, внимательно следя за лицом Сергея.

Тот вытер об афишу испачканные креветками пальцы.

— А совокупление слонов не предвидится? Жаль. Я бы пришел посмотреть.

— Ты и так там будешь.

— В качестве кого?

— Вот этого, — и Герман постучал по бумаге, где была изображена клоунская морда. — «Приветик, я — Серж-Сержик!»

— Не смешно.

— Какие уж тут шутки!

— А Герман Гауф — это конечно же ты?

— Я, — горделиво приосанился розовощекий собеседник, а глаза его вновь поползли в разные стороны. — Моя магия уникальна, такой еще не знал весь мир.

— А все эти артисты — Джангиры Джангировы, Митуты, танцующие зайцы и отрезанные яйца деда Мазая, говорящие гимнастки — кто они, где ты их набрал?

— С бору по сосенке, — уклончиво отозвался Герман. Он был как улитка: то высунет голову, то опять спрячется в своей раковине. — Тебя это меньше всего должно волновать.

— Но я же член труппы как-никак. Клоун высочайшего класса. Мне с кем попало выступать не резон.

— А тебе и не придется выступать, — успокоил его Герман. — Вернее, твой номер — десятый. Все возьму на себя я. Потому что весь фокус — в моей магии.

«Тоже мне волшебник Изумрудного города, Гудвин хренов, — подумал Сергей. — Нагородил целый огород, напустил тумана. Еще и Федоську несчастного приплел сюда…» Ему надоело ломать голову над загадками Германа. Он даже плюнул креветочным панцирем на афишу. Его сейчас больше занимали Рендаль и предстоящая работа в Агропромбанке. А цирк-шапито можно оставить на закуску. До двадцать второго еще восемь дней.