Гавайская история - Надя Лоули

Они еще долго обсуждали новость, спорили, как лучше преподнести сногосшибательный сюрприз будущему папочке, ничего не подозревающему о предстоящих событиях.

— Не дрейфь, Ирка! Вот увидишь, будет прыгать от радости.

Наступила очередь Ветки. Той тоже было что рассказать. Она специально придержала подробности скоропалительного романа со Стивом.

— Кошмар! А дальше что? — Ирке не терпелось узнать, чем закончится брачная калифорнийская одиссея.

— Ну слушай! И выскочили мы из «Загнанной лошади», оставив незадачливого благодетеля Илью Борисовича с отвисшей от удивления челюстью, а также остолбеневших приятелей Стива. А дальше все как в сказке: они встретились, чтобы уже никогда не расставаться!

Пораженная Ирка молчала. Потом, придя в себя, запричитала:

— Неужели ты отправишься к нему на Гавайи? Веточка, я боюсь за тебя!

— Ну а ты поехала бы за Ванечкой?

Ирка едва не задохнулась от негодования:

— Ну сказала! Ванечка мой муж как-никак! А ты своего «перегонщика лошадей» всего два раза видела!

— Ну и что? Что толку с того, что мы с Толиком с детства дружили!

Ирка смирилась, но продолжала ворчать:

— Господи, Гавайи! Это невероятно далеко, на краю света!

Ветка обняла подругу:

— Будете к нам вместе с Ванечкой и чадом приезжать на каникулы, там можно купаться в океане и загорать хоть круглый год!

— Здорово!

Уже забыв о страхе за подругу, Ирка искала в большом географическом атласе те самые Гавайские острова. Подруги расположились прямо на ковре, склонив головы над картой, проговаривали экзотические названия далеких неведомых островов: Оаху, Молокаи (похоже на «молоко»).

— Как, ты говоришь, ваш остров называется? — Ирина уже заразилась азартом первооткрывателей земель, и ее невозможно было оторвать от атласа.

— Кауаи! — И Ветка, оттеснив Ирку, заняла удобную позицию.

— Вот он! — И она ткнула пальцем в крошечную точку в гряде Сандвичевых островов.

Не успели они разглядеть пресловутый остров, как раздался резкий телефонный звонок. Подруги подскочили.

— Ванечка! — Ирка опрометью ринулась в коридор к телефону.

«А может, Стив?» — подумала Ветка, напряженно прислушиваясь к разговору. Но, к ее разочарованию, это был не Стив и даже не Ванечка. Ирка говорила с кем-то по-русски, причем очень оживленно:

— Ой, как здорово! Приходи прямо сейчас, мы здесь с Веткой кукуем. Давай, ждем.

Перехватив вопросительный взгляд Веты, подруга радостно сообщила:

— К нам едет Розалия Бабаевна, будущая мадам Линьяк! Только что из Франции!

— Как — из Франции? Неужели ее Паскаль объявился? — Ветка, поглощенная своими американскими страстями, совсем упустила из виду Розу.

— О господи! Ты ведь ничего не знаешь!

Ирка взахлеб начала пересказывать последние «гименеевские» новости. Не успели они перемыть косточки всем знакомым по «брачному клубу», как раздалась трель звонка. Роза и вправду не заставила себя долго ждать.

— Розочка, невероятно, тебя просто не узнать! Настоящая француженка!

Подруги радостно обнимались в тесной прихожей, забыв обо всем на свете.

Посиделки затянулись до утра. Ире с Веткой пришлось повторить рассказ специально для Розы. А та оживленно описывала свои парижские прогулки, нахваливала полюбившийся ей Лион. В кухне уютно свистел чайник. Что ни говори, вода в прекрасных далеких странах совсем не та, и даже лучшие сорта чая имеют непривычный вкус. По такому случаю было решено забыть о диете. За разговорами перепробовали и Розины французские гостинцы, и американские сласти, привезенные Веткой, и знаменитый бельгийский шоколад.

Часы, отпущенные им для общения, таяли. Ирка и Роза оживленно договаривались пересечься где-нибудь в Брюсселе или Амстердаме. Притихшая и погрустневшая Светлана понимала, что ей-то и вправду предстоит, пробив бюрократические препоны, перебраться на другой конец света, на остров Кауаи!

Подруги понимали, что все вместе встретятся нескоро. Мало ли какие сюрпризы готовит судьба. И все же им было так хорошо сейчас. В уюте московской кухоньки как-то верилось, что впереди длинная и прекрасная жизнь.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Волны Тихого океана накатывались на берег и мягким, ненавязчивым шумом старались успокоить рыдающую в голос Ветку: «Иш-ш-шь, милая, как тебя терзает и муч-ч-ч-чает жизнь… Слыш-ш-ш-шишь… не плачь…»

«Господи! Будь проклят этот остров вместе с океаном и со всеми вместе взятыми красотами и экзотикой… Хочу домой, в Россию…»

Ветка размазывала слезы и косметику по лицу, выкрикивая в бесконечную сине-лазурную даль свою боль и страдание. Чистое, без единого облачка небо сливалось на горизонте с океаном и равнодушно оглядывало бьющуюся в истерике Ветку.

«Господи, как я хочу домой, в холод и слякоть!..»

Выкрикнув все накопившееся, Ветка неожиданно успокоилась. Она обессиленно рухнула на мягкий горячий песок. Полежав на берегу, нехотя встала, стряхнула прилипшие песчинки и медленно побрела к дому.

Дом, окруженный зарослями экзотических кустов и невиданных растений, цветущих яркими цветами всех мыслимых и немыслимых оттенков, был сказочно хорош.

Надвигался Новый год. Для нее, выросшей в российской глубинке, это был главный праздник, даже более значимый, чем собственный день рождения. Праздник, которого она ждала весь долгий, ничем не примечательный год. Ведь новогодние торжества с бесконечной чередой веселых застолий, которые в детстве приносили столько сюрпризов, подарков, были самыми счастливыми моментами в ее не слишком богатой радостью жизни. Но здесь никто не отмечал этот праздник с таким размахом. Все устраивалось благопристойно и достаточно скромно: ужин в девять; в десять — телевизор (праздничное шоу); шампанское начинали откупоривать без пяти двенадцать, а в половине первого уже отправлялись ко сну — спокойной ночи! То ли дело в России!

Светлана с тоской вспоминала суматоху предпраздничных сборов, радость родителей, умудрившихся достать что-то вкусное для новогоднего стола, снежинки, падавшие на воротник ее потертой кроличьей шубки.

Но здесь, на Гавайских островах, какие снежинки?! Тридцатое декабря, пятница, плюс тридцать градусов по Цельсию. Было безлюдно и спокойно, как и в канун по-семейному тихо отпразднованного католического Рождества.

Американцы воспринимали Новый год как приложение к этому главному празднику года, в то время как для Ветки день двадцать пятое декабря ровно ничего не значил, как, впрочем, и седьмое января, православное русское Рождество. Правда, теперь она, никогда не отличавшаяся религиозным рвением, отмечала его в пику здешним обычаям.